— Я же не был ни в чем убежден! Одному только мне что-то там померещилось… Это сейчас я уверен, поскольку исчезла госпожа Фитаман.
Письмо. Я ощущала его на своей груди, как ожог. Капитан и господин Дюбурнёф возвратились на палубу. Капитан нес холщовый мешочек.
— Все в порядке в ее каюте, — сказал Дюбурнёф. — Это, конечно, несчастный случай. Если б она собиралась покончить с собой, то уж наверняка бы хоть что-нибудь да оставила, какое-то объяснение, письмо… Возможно, она потеряла равновесие, слишком низко нагнувшись над бортом, такое бывает гораздо чаще, чем думают.
— Да ничего она не нагнулась, — сказал третий помощник. — Она просто покончила самоубийством.
Кто-то вскрикнул.
— Поддержите вашу жену, господин Дюмангаро, — холодно сказал капитан. — Ей, кажется, дурно.
Его голос был холоден, но спокоен, он явно следил за собой.
— Проводите ее в каюту и возвращайтесь, чтобы смениться с вахты. Уже двенадцать. Я буду ждать вас на полуюте. А вы, господин Дюбурнёф, опечатайте каюту госпожи Фитаман. Путь все идут к себе, больше мы ничего, к сожалению, сделать не можем.
В два часа ночи капитан приказал изменить курс. Через день, в четыре часа пополудни, мы бросили якорь у острова Бурбон.
Я почти не спала. Письмо по-прежнему было в моем корсаже, и целую ночь я только о том и думала, куда бы его упрятать. Я не хотела ни уничтожить его, ни тем более прочитать. Мною руководило какое-то смутное чувство. Мне казалось, что все хорошее, доброе и прекрасное, которого я для себя ожидала в будущем, зиждется на соблюдении этой тайны. Да, впечатление это, хотя и смутное поначалу, не было угнетающим, так как связывалось с отчасти приятным сознанием, что от меня зависит весь ход дальнейших событий.
А по мере того как летели часы, я и вовсе словно бы опьянела, не уставая себе повторять, что, как единственный человек, которому что-то известно, игру веду я. Однако куда деть письмо? Наконец я вспомнила про ларец для шитья, подаренный мне настоятельницей перед нашим отъездом. У крышки ларца была изнутри мягкая шелковая подкладка. В эту подкладку втыкались иголки. Достаточно чуть отклеить ее, чтобы засунуть письмо между ватой и крышкой, а после снова приклеить.
Ранним утром, едва наблюдатель дал знать, что показался остров Бурбон, мои спутницы поспешили на палубу. Я тотчас достала из чемодана этот ларец. К счастью, толстый слой клея, на коем держалась подкладка, после легкого смачивания вновь безотказно исполнил свое назначение. Тайник не был таким уж идеальным, да все лучше, нежели мой корсаж.
Три красных сургучных печати! Глядя на них, я внезапно вспомнила, что на туалетном столике находились еще сургучный брусок и свеча. Капитан и его помощник, безусловно, их видели тоже. На мгновение мной овладела паника, но, поразмыслив, я успокоилась. Никто меня не заметил, когда я входила в каюту и выходила оттуда. Только в конце коридора я едва не наткнулась на шедшего с фонарем человека, там, на углу, где коридор сворачивал к правому трапу Три печати красного сургуча… Я подумала вдруг, что именно тем бруском и воспользовались, когда опечатывали каюту.
Но это меня не касалось. Необходимо и впредь держаться подальше от этой истории… Я холодно поклялась себе в этом. Ничего я не знаю и ничего не видела. Женщина упала в море, мне ее очень жалко, но что я могу тут поделать, я не несу за это ответственности.
Хотя во второй половине дня остров Бурбон был по-прежнему хорошо виден, мы не могли к нему подойти. На борту опять стало тихо, слишком тихо. Все старались поменьше сновать по палубе. Пища нам показалась еще тошнотворней. Сухари отвратительно пахли плесенью, фасоль горчила, вода провоняла. Все эти мелочи, к коим, благодаря своему аппетиту, мы до сих пор относились легко, внезапно приобрели большое значение. А в довершение всего к нам в каюту вбежала крыса, которую мы едва выгнали. После ужина мы отказались даже всем скопом выйти на палубу, как мы обычно делали, если погода была хорошей. С исчезновением госпожи Фитаман все на борту пошло кувырком — такое у нас создалось впечатление.
К полудню следующего дня на судно поднялся лоцман, который приплыл к нам на маленьком паруснике. Перед тем как войти на рейд Сен-Дени и бросить там якорь, мы дали залп. Но высадиться на берег можно было только при помощи цепного подъемного моста. Шлюпки причаливали к кораблю, и людям приходилось карабкаться на подъемный мост по веревочной лестнице. Капитан и господин Дюбурнёф сошли с корабля немедленно по прибытии, чтобы подать рапорт в адмиралтейство. По просьбе судового врача они увели с собой трех болевших уже две недели матросов с намерением взять их обратно на борт по возвращении из Пондишери.
