Она запечатала конверт и отдала письмо ожидавшему ответ почтальону.
Для живых и деятельных людей, подобных Гертруде, нет более тяжкой муки, чем неизвестность.
Она снова принялась за работы по дому, пытаясь заглушить терзавшие ее мысли.
Был вечер. В одном из лучших отелей Нью-Йорка, в роскошно меблированной комнате, у стола, положив голову на руки, в глубокой задумчивости сидел Филипп Амори, уже знакомый нам как мистер Филипс.
Уже больше часа просидел он в таком положении, только изредка отбрасывая седые волосы с пылающего лба. Какой-то звук вывел его из задумчивости; он вскочил, выпрямился и принялся широкими шагами ходить по комнате.
Кто-то тихонько постучал в дверь. Он хотел крикнуть, что не принимает, но в дверях уже стоял Вильям Салливан.
— Извините, мистер Филипс, — сказал он. — Я, кажется, помешал вам.
— Пустяки! — возразил мистер Амори. — Садитесь, пожалуйста.
Вилли сел на предложенный ему стул.
— А вы очень изменились, сэр, — сказал он.
— Да, — рассеянно ответил Филипп.
— Вы нездоровы?
— Я совершенно здоров, — сухо перебил его мистер Амори, а затем прибавил: — А давно мы с вами не виделись. Я не забыл, что обязан вам за помощь против вероломных арабов. Позвольте мне еще раз поблагодарить вас.
Вилли улыбнулся:
— Я пришел к вам не за тем, чтобы получить благодарность, а чтобы выразить ее вам.
— За что? — резко спросил Филипп. — Вам не за что благодарить меня.
— Родные и друзья Изабеллы Клинтон никогда и ничем не будут в состоянии выразить вам свою признательность.
— Вы ошибаетесь, мистер Салливан; в этом случае я не заслуживаю ни малейшей благодарности.
— Вы спасли ей жизнь.
— Положим. Но я не намеревался ее спасать. Мисс Клинтон обязана своим спасением великодушию девушки, которую я хотел снять с пылающего парохода. Она пожертвовала своей жизнью, и я даже не подозревал, что вынес на берег другую.
— Но она не погибла? — воскликнул Вилли.
— Нет, каким-то чудом она спасена. Ее и надо благодарить за спасение мисс Клинтон.
— Но кто же она?
— Я ничего не могу вам сказать, — отрезал мистер Амори, — с тех пор я ее не видел…
Было ясно, что этот разговор ему неприятен.
