В первую же ночь путешествия Цунэко привиделся чудовищный кошмар, вызванный, скорее всего, тем, что она неимоверно устала от долгой изнурительной поездки, – вообще-то, она всегда гордилась, что спит крепко и без сновидений. Во сне профессор Фудзимия гнался за ней в каком-то жутком обличье; от ужаса она проснулась посреди ночи и еще долго не могла уснуть.
Она лежала в комнате (профессор, разумеется, поселился в отдельном номере) гостиницы в Кии-Кацууре, построенной на горячих источниках рядом с морем, и слышала, как шумят, набегая на берег, волны. Прислушиваясь в темноте к этому звуку, Цунэко представляла, как неведомые мелкие твари, толкаясь и щелкая челюстями, подбираются все ближе и ближе к деревянным опорам гостиницы. Несмотря на страх и дрожь, она все-таки заснула опять, а утром проснулась гораздо позже обычного.
Ее разбудил телефонный звонок. Звонил профессор, чтобы сообщить, что он уже встал. Часы показывали половину седьмого, всю комнату заливал свет утреннего солнца. Поспешно вскочив с кровати, Цунэко умылась, быстро оделась и отправилась в комнату профессора.
– Доброе утро.
Приветствие звучало, как всегда, но Цунэко уже заметила выглядывающий из-под стола уголок лиловой ткани – небольшой сверток, по всей видимости поспешно и оттого неуклюже спрятанный от нее. Похоже, профессор не ожидал, что она так быстро встанет и придет к нему, вот и получилось, что Цунэко, сама того не желая, застала его врасплох. В этом не было ее вины, но ее удручала мысль, что профессор может решить, будто она сует нос не в свои дела или даже подглядывает за ним. У Цунэко мелькнула мысль, что лучше уйти прямо сейчас, но она сразу передумала, сочтя такой поступок вызывающе наигранным.
– Кажется, ты неплохо выспалась, – доброжелательно заметил профессор, который уже успел подкрасить волосы и побриться. По утрам голос его звучал еще пронзительней и выше, чем обычно, – как пение маленькой флейты, как птичья трель.
– Да, спасибо. Простите. Я проспала.
– Ничего страшного. Иногда полезно подольше полежать в постели. Но тебе следует быть немного деликатнее. Не стоило в панике мчаться в мою комнату. В таких случаях нужно извиниться по телефону, сказать, сколько времени тебе еще понадобится, потом не спеша собраться и прийти как раз тогда, когда обещала. Именно так подобает вести себя женщине.
– Я очень сожалею. Простите.
– Незачем извиняться. Просто запомни на будущее. В «Аналектах актеров»[38] есть такой отрывок: «Пытаться взять все на себя, не думая о других, значит проявлять „сиротство“ своей личности». Это касается не только актеров. В конце концов, основа всякого служения – тот, кому оно посвящено. Ты должна поступать в соответствии с ситуацией.
– Конечно, это было неосмотрительно с моей стороны. Впредь буду внимательнее.
Как ни странно, эта отповедь совсем не расстроила Цунэко. Напротив, она почувствовала себя маленькой кроткой девочкой, милой и несуразной. Вдобавок, намек на особую ситуацию, которой она должна уметь соответствовать, приободрил ее и даже доставил своеобразное удовлетворение. В отличие от современных девушек, которые работали в универмагах и часто увольнялись после незначительного выговора, Цунэко втайне гордилась тем, что она, судя по всему, незаменима, и получала удовольствие от наставлений профессора.
Размышляя об этом, Цунэко одновременно чувствовала, как крепнет ее желание проникнуть в запретные глубины профессорского разума. Почему он так строг с нею? Это проявление отцовской заботы? Или объективная критика? Если ее поведение действительно так сильно беспокоило его, почему он все еще не прогнал ее? И уж совсем непонятно, для чего ему брать ее с собой в это путешествие.
– Я заказал нам катер, – спустя несколько минут сказал профессор.
Цунэко воспользовалась случаем и вышла на балкон полюбоваться пейзажем. В слепящем свете летнего солнца море сияло, однако поверхность воды в бухте оставалась неподвижной. Волн не было. С балкона открывался вид на остров Наканосима. Неподалеку от берега покачивались плоты плавучей жемчужной плантации. Слева, на северной оконечности бухты, располагался порт, оттуда доносился непрерывный гул корабельных моторов. Дымка, окутывающая холмы на противоположной стороне, казалась неестественно зеленой, от их подножия тянулась канатная дорога – вагончики поднимались метров на восемьдесят. Цунэко разглядела обзорную площадку: зелень вокруг испещряли проплешины красноватой земли.
С южной стороны залив выходил в открытое море. Вдали на горизонте плыли острова кучевых облаков, отбрасывая на воду гигантские тени, и чем ближе к горизонту, тем больше море походило на плоское бледное лицо.
Цунэко, как полагается поэту, пусть и невеликому, не тратила силы и время на пустые восторги и не восклицала «ах, как это прекрасно» или «восхитительный вид». Глядя на раскинувшийся перед нею морской пейзаж, на фоне которого воспоминания о годах, проведенных в сумраке дома в Хонго, казались пятнышком сажи, она просто вдохнула полной грудью, чтобы сохранить эту красоту – внутри себя – на будущее.
