Поле намокших грызунов волнуется, по нему пробегает дрожь, от одного маленького тела к другому, и необычный скрежещущий звук добавляется к барабанной дроби ливня.
Тысячи маленьких лап, понимает Элиза, скребут по мостовой!
Она встряхивает головой, убирая воду с лица, и понимает, что глаза ее не обманули. Крысы расступаются, оставляют дорожку, по которой можно пройти без труда! Существо роняет руку, и повисает мертвым грузом, так что Элиза и Джайлс должны напрячь все силы, чтобы устоять на ногах.
– О то не ночь, что годится для человека или зверя! – голос Джайлса подрагивает. – Уильям Клод Филдс, – он сглатывает, кивает. – Но вместе мы дойдем. Вперед, в бой.
Расплавленные слезы обжигают лицо Стрикланда, и так опаленное паром «Кэдди».
О нет, ему не стать более человеком, изменение проникло в самую его сердцевину, опустошило прошлое, уничтожило бесцельную жизнь.
Пути обратно нет, как бы он о нем ни мечтал.
Обезьяны кричат, и он делает то, что они говорят, заставляет себя посмотреть на Deus Brânquia.
Холст и краски, ничего более.
Он встает, ищет равновесие. Да, правильно. Если надо, он оторвет все пальцы. Руку целиком, голову, что угодно, только чтобы доказать себе: в нем течет кровь, он настоящий, в отличие от твари на рисунке.
Стрикланд возвращается в коридор, заполненный оглушающим шумом дождя. Направляется ко второй двери – лучше экономить пули: нескольких пинков хватает, чтобы он оказался внутри.
Это хуже, чем нераспакованные коробки Лэйни.
Грязная дыра, в которой может жить только паразит. Это и есть Элиза Эспозито.
Он должен был понять в то мгновение, когда негритянка сказала, что Элиза выросла в сиротском приюте. Никто никогда не мог и не сможет захотеть такую женщину.
Вонь приводит его в захламленную спальню.
Стена над кроватью украшена туфлями, и многие, к собственному стыду, он узнает. Член Стрикланда реагирует, и он хочет оторвать его точно так же, как оторвал пальцы. Может быть, позже, когда он вернется, чтобы понаблюдать за тем, как горит все здание.
Запах Deus Brânquia силен здесь.
Стрикланд торопится в ванную, видит, что все там засыпано сверкающими чешуйками, а крохотные освежители воздуха для автомобилей покрывают каждый дюйм стен.
Что здесь произошло? Начавшие формироваться догадки вызывают отвращение.
Стрикланд возвращается в гостиную, все плывет перед его глазами – их здесь нет, Образец неким образом забрали. «Беретта» тяжелеет в руке, она тянет его вправо, вправо, по кругу, затем еще раз, и еще.
Он вращается.
Мусор того мира, в котором жила Элиза, та женщина, которую он однажды хотел, размывается в полосы гнусного коричневого цвета. В них мелькает нечто яркое, белое. Поначалу – слишком быстро, чтобы он осознал, но он прижимает пистолет к столу, пытаясь прекратить вращение.
Календарь. Перечеркнутая сегодняшняя дата. Надпись.
«ПОЛНОЧЬ, ДОКИ».
Стрикланд проверяет часы, висящие над столом: еще нет двенадцати, время есть. Есть время, чтобы прекратить вращаться, если он хочет бежать по прямой линии, как надо.
Он хватает телефонную трубку, набирает пальцем, который выглядит точно лапка насекомого, длинным и уродливым рядом с короткими братьями. Флеминг отвечает. Стрикланд пытается сказать, что группу захвата нужно перенацелить, отправить всех из «Оккама» в доки.
Он не может понять, справился ли. Голос звучит так, словно принадлежит не ему:
–
Крыс они заметили первыми лишь потому, что их значительно больше, чем остальных. К моменту, как под ногами оказалась дамба, затуманенные глаза Элизы распознали и других обитателей Балтимора, затесавшихся в живую волну, хищники и жертвы рядом, под дланью межвидового перемирия, заключенного сегодня у нее в ванной.
Промокшие белки, дерганые кролики, увесистые еноты, испачканные в грязи лисы, прыгающие лягушки, торопливые ящерицы, скользящие змеи и… извивающийся под всем ковер из червей, многоножек и слизней. Облака насекомых кишат над млекопитающими и пресмыкающимися, сопротивляясь дождю.
Собаки, кошки, утки, единственная свинья, непонятно откуда взявшаяся – все они тянутся следом, будто их ведет за собой некий бог, прихода которого животные ожидали много столетий.
Им дают дорогу, освобождают путь на дамбу, туда, где начинается пирс.
Насколько Элиза помнит, он короткий, около сорока футов, и отметка, которую она недавно видела, давно исчезла под волнами, торчит только верхушка бетонной опоры. Вода колышется около самых ног, ветер гонит ее на дамбу, еще несколько дюймов, и захлестнет, брызги летят через ограждение.
Вот оно, здесь. Все элементы сошлись воедино.
Элиста стоит, дождь вонзается в ее плоть сотнями крохотных сверл, дыхание вырывается рваными облачками.
На спину ей опускается рука.
– Поспешим, – шепчет Джайлс.
