– Только тебе бывает трудно на этом свете? Так, что ли? Ты думаешь, что гениальность преподносится на золотом блюдечке с голубой каемочкой? Так, что ли? Что ты знаешь о трудностях, которые встречались всем великим людям? – все больше распаляясь гневом, продолжал Наркес. – Что знаешь ты о жизни Рембрандта, у которого, несмотря на весь блеск его славы, умирали дети один за другим? Что знаешь ты о Ван-Гоге, жизнь которого была сплошной нескончаемой пыткой? Что знаешь ты о Тассо, бродившем в слезах по самым глухим улицам на окраине Рима в день, когда наконец вся Италия признала его своим первым поэтом? Что знаешь ты о Галуа, покончившем жизнь самоубийством? Что ты знаешь о Кеплере, Паскале, Ньютоне, Руссо, Шопенгауэре, Бетховене, о всех гениях, каждый из которых молча унес в могилу ту или иную трагедию своей жизни? А что ты знаешь об их любви к людям? – голос Наркеса дрогнул и стал тихим. – Что ты знаешь о гигантском их любвеобильном сердце, способном вместить в себя всю вселенную? Задумывался ли ты когда-нибудь, что заставляет их, несмотря ни на какие жертвы, совершать подвиг своей жизни? Если ты думаешь, что главной побудительной причиной является слава, ты глубоко ошибаешься. Слава может иметь довлеющее значение только для людей мелких и корыстных, не способных на большое историческое дело. Великий человек обращается с ней, как мужчина с потаскухой. Только в изнурительном труде, когда любой ценой, несмотря ни на какие муки, хочешь донести до человечества какую-либо великую истину, начинаешь понимать, как дешево то, что люди, обожествляя, называют славой. Каждый из гениев осознает уникальность своего открытия и потому прилагает все силы, чтобы сделать его достоянием всех. Но даже среди великих открытий встречается иногда открытие слишком грандиозное, являющееся более масштабным и всеобъемлющим по отношению к другим. Человек, совершающий его, стремится любой, даже самой крайней ценой – ценой своей жизни – донести его до человечества. И тогда рождается великая любовь к людям, такая, как у Жанны д'Арк. Мало сказать, что она не ищет никогда для себя выгоды. Стремление совершить подвиг для людей, будучи обделенным даже самым необходимым, составляет ее единственное содержание. И такая любовь к людям способна совершить самое невероятное, самое неслыханное чудо.
В школе я получил сильнейшее умственное переутомление. На почве непостижимо изнурительного труда, когда в течение долгих лет я не знал ни отдыха, ни передышки, оно прогрессировало и сковывало мои способности. Я болел тринадцать лет. На всем этом неимоверно тяжелом пути я был чудовищно одинок. Я далек от мысли, что мои способности вызывали в ком-то зависть и потому мне преднамеренно никогда не помогали, надеясь, что, не выдержав грандиозной ноши, я пойду ко дну вместе со своей проблемой гениальности, оставив поле науки всем второстепенным и третьестепенным талантам. Были и такие среди моих соплеменников. Но главной причиной было непостижимое, феноменальнейшее равнодушие к судьбе человека, работавшего над величайшим открытием.
Я знал, что буду самой большой славой моего народа в области науки за все прошедшие и на все его будущие времена, ибо самых больших людей каждой нации нельзя превзойти представителям ни одного ее последующего поколения. Но я знал также, что при всем при этом я не нужен ни одному своему соплеменнику и ни одному современнику, естественно, пока не совершил своих открытий. За долгие годы я обращался с просьбой помочь мне к нескольким крупнейшим ученым. Каждому из них я обещал совершить чудо в мировой науке. Никто из тех, кого я просил, не помог мне. И тогда случилось самое страшное – я потерял веру в людей, во всех людей. И в тех, кто писал или говорил высокие слова, и в тех, кто просто ходил молча. Но самое странное – ты, наверное, не поймешь меня – я любил этих людей, которые были бесконечно равнодушны ко мне, к моей судьбе, к моей проблеме гениальности. И чем тяжелее мне было, тем больше я любил этих людей и тем сильнее хотелось мне совершить столь нужное для них открытие. Я знал, как нужно это открытие моим современникам, всем будущим поколениям земли, и прилагал все силы, чтобы спасти его для людей. И мог ли я после всего этого не любить их? Долгие годы, погибая от болезни, я часто говорил себе: «Чего я не сделаю для людей?» И каждый раз после этих слов находил в себе новые, казалось бы, последние силы. Но и в эти несравнимые ни с чем по своим страданиям и лишениям годы, постоянно балансируя на краю пропасти и находясь на волоске от смерти, предугадывая свое будущее чудовищной своей интуицией, я знал, что степень противодействия мне, равно как и степень участия в моей судьбе, останутся в истории, и это, как ни странно, было единственным моим утешением. Другого утешения у меня не было. Так я и жил.
