Все художники, люди искусства и литературы, думал он, делятся на четыре категории. К первой категории относятся люди со слабыми художественными способностями, всю жизнь пытающиеся ввести в заблуждение себя и других относительно своих очень скромных возможностей. Ко второй относятся таланты. К третьей – великие художники, люди с великим изобразительным даром, И к четвертой – гении, гениальные мыслители и гениальные художники одновременно. Таланты работают на современников, гении – на века, но если счет вести на тысячелетия, то надо признать, что даже гении резко отличаются друг от друга и что даже среди них происходит естественный отбор. Разновидности гениальности разных классов. Величайшие из них как бы обладают даром художественного ясновидения. Каждый факт жизни, каждое событие, свидетелем которого они были, мгновенно вызывают массу ассоциаций в уникальном их художественном создании. Впрочем, он всего-навсего ученый, и сами художники, быть может, по-другому понимают эту проблему. Возможно. И тем не менее, конечно, ясно одно. В памяти поколений остаются не премии, полученные великими мастерами или малыми подмастерьями при жизни, а их произведения, в которых с беспощадной обнаженностью запечатлен весь уровень их мыслительных и художественных способностей. И счастливы те из них, творения которых, пройдя через бесчисленные художественные течения разных времен, соприкасаются с вечностью.
Гений и талант достигают разных результатов, видимо, потому, размышлял Наркес, что они по-разному подходят к искусству. «Нельзя писать одними только нервами», – утверждает талант. «Гений орошает свои творения слезами»,
– говорит Бальзак. «Над вымыслом слезами обольюсь» – Пушкин. «Огонь в одежде слова» – Барбюс. Для всех второстепенных и третьестепенных талантов искусство – дело не главное, стоящее на одном из многих планов их жизни. Они с успехом могут заниматься любым другим делом и, оставив искусство, не потеряют ровным счетом ничего и будут так же успешно процветать в любой сфере деятельности. Для великого же художника искусство – единственная форма самовыражения и самоопределения в жизни. Вне его сферы он не представляет собой ровным счетом ничего. Грандиозность его внутреннего художественного мира и стремление донести его до людей максимальными художественными средствами постоянно заслоняют от него нужды и заботы каждого его дня. Искусство для него более реально, чем сама жизнь. Отсюда и проистекают все трагедии в личной жизни Бетховена, Бальзака, Вагнера, Шопена, Паганини и многих других художников-титанов.
Великое искусство рождается только из великих страданий и жертв, из гигантских поисков и метаний духа. Спокойная, наполненная больше парадными сторонами, чем трудами, салонная жизнь жуирующего художника не может выразить великие нравственные идеалы. Кто видел когда-нибудь, чтобы великое приходило легкою ценою? Легкою ценою приходит только бездарность. Тайна же рождения гениального художника и явления его миру велика есть…
Рядом с палаткой пробежал кто-то из детей, и не успел Наркес что-либо подумать, как в ту же секунду, приподнимая головой брезентовый полог, в палатку заглянул один из малышей Бисена:
– Вас на обед зовут.
Мгновенно окинув Наркеса, лежавшего на корпеше с книгой в руках, и спящего Сакана взглядом круглых и черных глаз, очень смуглый карапуз, не дожидаясь ответа, исчез.
Наркес разбудил брата и они вдвоем, не торопясь, вышли из палатки. Когда они вошли в юрту, дастархан был уже накрыт. Увидев входящих гостей, Бисен быстро вскочил со своего места.
– На торь проходите, – вежливо и предупредительно произнес он.
После того, как гости сели, Бисен не спеша устроился на своем месте пониже и с улыбкой обратился к Наркесу:
– Как отдохнули, Наке? Чтобы не помешать вашему покою, я послал мальчугана.
– Кайсаржан лучше всех объяснил, зачем его послал отец, – весело улыбнулся Сакан, успевший уже освободиться от послесонной дремоты.
Малыш, сидевший рядом с матерью и вместе с другими детьми, некоторое время с любопытством смотрел на своего дядю, словно пытаясь определить, по-настоящему он хвалит его или шутит, Добродушно улыбнулись и Наркес с Бисеном. За чаем и разговорами засиделись долго.
После обеда мужчины вышли из юрты и долго ходили на ровном возвышении по начавшей уже выгорать траве.
Среди первозданной красоты и тишины гор Наркес почти физически ощущал, как в него вливаются новые силы. Это чувство он начал испытывать еще вчера, с первого дня их приезда – Здесь, в горах, все городские дела и заботы отодвинулись куда-то далеко на задний план, стали почему-то мелкими, ненужными, незначительными, словно наедине с собой на лоне природы человек начинает постигать истинную ценность земного своего бытия.
На следующий день после утреннего чая братья решили побродить с ружьями по окрестностям. Вокруг было много глубоких, поросших кустарником и деревьями, оврагов, переходящих постепенно в ущелья. Сакан взял ружье, прихваченное из дома. Наркесу дали двустволку чабана.
