— Ничего. — Хань понурился и отвернулся к зарослям чёртовых пионов. — Разве у него никого нет? Совсем?
— В каком это смысле?
— Свой омега у него есть или был?
— Нет, не было. В этом смысле Ифань давно заделался убеждённым холостяком.
— Ну да, ну да, и как я сразу не догадался…
— И откуда этот сарказм?
Хань промолчал, потому что все его подозрения и предположения выглядели дико. В конце концов, и Чонин, и Ифань были альфами. Но Ифань порой вёл себя так, словно он больше чем просто друг, больше даже чем самый лучший друг. А как он иногда смотрел на Чонина…
— Даже знать не хочу, что ты там себе думаешь, — подытожил Чонин, обнял Ханя и притянул к себе, прижав спиной к своей груди.
— Я, между прочим, честно пытаюсь не думать, — буркнул Хань, для вида немного повозился в объятиях Чонина, потом притих.
— Ну ты и ревнивец… — Хань зажмурился от удовольствия, когда тёплые губы потёрлись о его ухо. — Наверное, ещё никто не ревновал альфу к альфе. Только ты и сподобился.
— Ну знаешь… к друзьям относятся проще.
— Не Ифань. Для него дружба значит больше, чем всё остальное вместе взятое. Он помешан на дружбе, если угодно. И если тебе повезёт, когда-нибудь ты это испытаешь на собственной шкуре, если сумеешь эту самую дружбу заслужить. В этом смысле Ифань — ископаемое. Ему бы во времена войны родиться стоило, но увы. Не волнуйся, он первым придёт тебе на помощь при императорском дворе, если вдруг что.
— Не сомневаюсь, но сделает он это исключительно из-за тебя.
— Ага, потому что ты смотришь на него волком.
— Можно подумать, что-то изменится, если я попытаюсь погладить его по шёрстке.
— Изменится. Он тебе руку отхватит, чтобы больше не тянуло на подобные эксперименты. Особенно, если ты попытаешься погладить его неискренне. Знаешь, Бэкхён ни разу в жизни не пытался погладить Ифаня, зато вечно подкалывал, но это не помешало ему завоевать дружбу Ифаня. И Ифань вообще нетискательный и непоглаживаемый. Он… гм…
— Дикий, да. И вообще злопасный брандашмыг, да-да. И где Бэкхён, а где я? — сердито заворчал Хань. — У меня язык не так подвешен.
— При чём тут язык? — развеселился Чонин. — Не забивай себе голову — всё само устаканится, когда придёт время. Просто не смотри на Ифаня, как на монстра.
— Патичень был куда приятнее. Мне обязательно ехать ко двору, кстати?
— Учитывая, что мы туда приглашены, поскольку Император жаждет на тебя поглазеть, то, конечно… И зачем тебе только туда ехать?
— Издеваться не обязательно.
— Задавать глупые вопросы — тоже. Император хочет тебя видеть, поэтому ехать тебе надо обязательно.
— Мне не хочется.
— А тебя никто не спрашивал. Император изъявляет желание, и все тут же всё бросают и бегут надувать ему шарик. Но я ведь тебя предупреждал.
— Угу. Это не значит, что я не поеду, но мне не хочется. Лучше бы ты меня на север свозил, посмотреть на лошадей.
— Лошади никуда не денутся.
— Император — тоже, — буркнул Хань, но послушно прекратил мятеж. Не то чтобы он боялся неодобрения или осуждения всех вокруг, да и бросать всё, чтобы удрать из Империи, не собирался. В Пионовом Закате ему было хорошо и уютно. Слуги относились к нему вполне доброжелательно и не смотрели косо, хотя арендаторов Хань пока вовсе не видел. Пару раз заглядывал в гости Шунь, но тоже вёл себя прилично и не запрещал Ханю носиться по саду в компании маленького Кая. И к Чонину Шунь тоже не лез, хотя бы на глазах у Ханя. Впрочем, Хань верил в то, что Чонин и Шунь расстались по-настоящему и совсем. Ведь Шунь никогда не смотрел в небо, а человек, для которого небо — это всего лишь слово, был не в силах удержать Чонина.
Однако ничто не мешало Ханю изводить себя волнениями накануне чёртовой поездки ко двору. Особенно его бесило отношение всех вокруг к этому событию. Подумаешь, Император! Разве он не такой же человек, как все? Судя по суете вокруг, получалось, что нет, не такой.
В системе Альдебаран Хань привык к такому явлению как президент — тоже заметная фигура, но Хань не помнил, чтобы о нём говорили хотя бы с тенью того трепета, с каким говорили об Императоре Антарес.
Вообще принимать имперские порядки в границах владений Чонина было намного проще, чем за этими границами. В Пионовом Закате Хань чувствовал себя как дома, а вот в остальной Империи… там для него начинался другой мир. Поначалу его смущало то почтение, которое оказывали Чонину или Ифаню, но потом он научился определять, когда это почтение было искренним, а когда — нет. И если с Ифанем люди стабильно вели себя заискивающе и подобострастно, то с Чонином… Часто это выглядело как неприятная, но вынужденная необходимость. Иногда — с тщательно скрываемым недовольством, иногда — без особых попыток скрыть неприязнь.
— Не понимаю, — признался он всё-таки Чонину, когда они занимали отведённые им комнаты в императорском дворце. — Быть может, твой титул и формальный, но он же есть. Значит, кому-то это нужно. Тогда откуда такая неприязнь?
— Этот титул наследственный.
— Можно подумать, у Фаня титул не наследственный.
