— Искать будут, — уверенно заявил Ибатулла. — Я знаю. Все кверху дном перетряхнут!
— Баран твоя фамилия, — хохотнул Емельян, хитро прищурившись. — Не будут. Ежели солдаты к тебе заглянут и никого не сыщут — значит, прячешь кого–то. Вот тогда жди обыска! А когда ты утекальцев тепленькими сдашь — знать, «преданность» государыне сознательно проявишь. И обыска не будет! Сечешь?
— Ух и хитер ты, Емеля, — улыбнулся Ибатулла. — И сволочь хорошая. На горе других выехать желаешь?
— Грех, понимаю, — задорно подмигнул ему Пугачев. — Но им ничего не будет! Оба юродивые. Дознаются на околотке, так и отпустят зараз!
Ибатулла прикрыл глаза и в течение минуты о чем–то раздумывал. Затем потер ладони и спросил:
— Как долго под соломкой отлеживаться намереваешься?
— До ночки темной, полагаю, выдюжу.
— А ночкой?
— Ты меня в гроб уложишь, в телегу погрузишь и в Казань эдак свезешь!
— У тебя что, в голове помутилось? — удивился Ибатулла.
— В башке будет мутиться у того, кто гроб проверять возжелает, — хохотнул Пугачев. — А ежели ты ляпнешь, будто бы я от проказы али еще какой хвори заразной помер, то к гробу отродясь никто не подступится!
— Если я эдак про «покойника» брехать буду, то нас и в Казань никто не впустит, — справедливо заметил Ибатулла.
— Об чуме, малярии али проказе талдычить будешь, ежели в пути остановят, — еще веселее хохотнул Пугачев. — А когда в Казань въез–жать будем, бреши, что от сердечной немочи Господу душу отдал. Смекнул, нехристь?
— Умник и хитрец ты редкий, Емеля, — облегченно вздохнул Ибатулла. — Только еще вопрос у меня к тебе имеется. Чем оплачивать за все будешь?
— За что это? — сделал вид, что удивился Емельян.
— За постой трехдневный, — напомнил Ибатулла, начиная загибать пальцы, — за харчевание, за перевозку в Казань, за…
— Ну, будя, будя, — перебил его Пугачев. — Зараз за все в Казани сочтемся.
— Я хочу сейчас, — возразил хозяин караван–сарая.
— Нет, прямо сейчас не могу, — отрезал Емельян.
— Это почему?
— А вдруг ты меня опосля предашь? — слукавил Пугачев. — Деньги возьмешь и возиться со мной передумаешь?
— Я — не ты, — обиделся Ибатулла. — Подличать не стану!
— А я почем знаю? — усмехнулся Емельян. — Твоих мыслей чтить я не горазд!
— Ну ладно, — согласился Ибатулла. — Только сумлеваюсь я, что ты не обдуришь меня в Казани–то.
— А ты не сумлевайся, нехристь, — насупился Пугачев, делая вид, что обиделся. — Я слов на ветер не бросаю!
Хозяин караван–сарая с трудом подавил в себе сомнения. Хитрый и коварный постоялец не внушал ему доверия.
— А за тех двоих кто заплатит? — спросил он.
— Тоже я, — тут же солгал Пугачев, правдиво глядя в глаза хозяина. — Десять рублев серебром за все хватит?
— Ско–о–ко? — удивился Ибатулла. Озвученная сумма для него была такой запредельной, что он и предположить о ней не мог.
— Десять, — повторил Пугачев, видя, что его ложь без промаха поразила цель.
— Ты хочешь сказать, что за тебя отвалят такие деньжищи?
— Я сам тебе их отсчитаю, — важным тоном сообщил Емеля. — Ты думаешь, я для чего в Казань рвусь, а не подальше утекаю, как все делают? Для того, что капиталец у меня там припрятан значимый, — в очередной раз солгал не краснея Пугачев. — Вот заберу его — и айда в Париж али в Лондон даже. Нужда в том у меня эдакая.
Емельян лгал намеренно и уверенно. Но он вовсе не играл с Иба- туллой. Он хотел «привязать» к себе сказочными обещаниями хозяина караван–сарая, чтобы тот и не мыслил выдать его солдатам во время перевозки в Казань.
— Емеля, — вздохнул окончательно поверивший ему Ибатулла. — Все спросить тебя хочется. Ты от каторги или от войны утекаешь?
— А ты сам как мыслишь?
— Мыслю, что от каторги, — признался Ибатулла.
— Верно мыслишь, — рассмеялся весело Емельян. — В воины я не гожусь. Меня, как хорошего жеребца, на племя оставили! А вот про каторгу… Давай лучше накрывай на стол зараз. Мои дурни уже к столу стекаются.
Они пили и ели до темноты. Каждый посторонний стук и шум, доносившийся со двора, взвинчивал нервы Пугачева. Несколько раз он хватался за пистолет, но Степан и Ильяс успокаивали его.
— Аллах даст, дотопаем до Яика! — пьяно лепетал татарин, выливая остатки вина из бутылки в свою пиалу.
Вскоре Степан и Ильяс упились и увалились спать за печь на топчан. Лампа на столе была погашена.
Пугачев засобирался в дорогу. Чтобы не привлекать к себе внимания, он вышел во двор, где Ибатулла уже впрягал коня в телегу. Увидев стоявший рядом с воротами конюшни гроб, Емельян довольно улыбнулся и спросил:
— Где позаимствовал гробик, безбожник?
— Не твоего ума дело, — угрюмо огрызнулся тот. — Иди лучше примерься к нему. А то ехать в нем тебе, а не мне придется.
Граф Артемьев и Ларион Санков пили чай, ведя неспешную беседу.
— И теперь дела ваши снова в порядке? — спросил Ларион.
— Да, благодарение Богу! — ответил граф. — Кажется, все слагается так, как я хочу. Тьфу–тьфу, чтобы не сглазить.
Оба помолчали.
— Однако, — снова начал граф, — разве я не наскучил тебе, Ларион? Квартирую уж который месяц, да еще со слугой!
— Ляксандр Прокофьевич, не обижай зазря, — взмолился Санков. — Да живи у меня хоть до скончания света.
