– Извините, – сказал профессор вслед. – Я уверяю вас, что не премину отметить ваш основополагающий вклад в возрождение ангельского языка!
Так мы и оказались на улице. Промозглая московская весна приняла нас в свои объятия. Мы уселись на лавочке, стали обуваться. А потом не сговариваясь посмотрели на окна профессорской квартиры.
– Упорный, – вздохнул Дима.
– Вначале диссертацию напишет, – предположил я. – Потом откроет сайт в Интернете, курсы по изучению…
– Тут-то мы и изучим его обратно! – встрепенулся Дима.
– И что? – спросил я. – Тогда мы не просто перестарались с заданием. Это мы вначале перестарались, а потом всё вернули на круги своя!
От окон профессора повеяло чем-то древним и могучим. У стоящей во дворе машины сработала сигнализация.
– Заставляет герань плодоносить? – предположил Дима.
– Или себя делает статным молодым красавцем, – вздохнул я. – Сам же понимаешь, фантазия у людей небогатая. Исполнение желаний, сила, красота, всемогущество…
– Вижу только один выход, – печально сказал Дима.
Я кивнул. И попросил:
– Только давай не увлекаться… не как в тот раз…
Но все-таки мы увлеклись. Тысячелетия обычной человеческой жизни… это, конечно, по-своему занятно. И достаточно было смешать язык только одному профессору.
Но ведь мы были способны на большее!
Бирюлевский язык создал я. Не надо меня ругать, имею я слабость к агглютинирующим языкам. А вот кремлевско-остоженский диалект или, к примеру, так недооцененный ныне нагатинский язык – Дима, он любит флектирующие. Да, мы увлеклись…
Когда все закончилось – по человеческим меркам прошло всего несколько секунд, окно над нами распахнулось и показался профессор. Он размахивал руками и что-то кричал. Уж не знаю, что именно – его язык придумал Кабайлов.
– Не волнуйтесь, профессор! – попросил я, хотя и знал, что он меня не поймет. – Все как-нибудь образуется! Все к лучшему, вот увидите!
Профессор рвал на себе волосы и грозил нам кулаком. Шевелюра у него, кстати, стала великолепной – густые черные волосы, вот чего он успел попросить…
– Эх… Дима, может, по кружечке? – спросил я.
Как ни странно, он меня понял. Не слова, конечно, а интонации. Кивнул и сказал:
– Лямс!
Ожидаемого столпотворения на улицах пока еще не было, в каждом районе люди по большей части говорили на одном языке. А бармен понял нас вообще без слов – поставил две кружки пива, пробил сумму и кивнул на кассовый аппарат.
И тут нас догнал профессор. Молча вырвал у меня кружку, залпом выпил половину. А потом с ехидной улыбкой показал флешку, на которой был записан ангельский язык.
Ну что с ним поделаешь?
Я давно уже понял, что если человек упрется – его никакое чудо не остановит.
Особенно человека, который разговаривал с ангелами.
Вздохнув, я жестами попросил бармена налить пива профессору.
Мало кто знает, что известный московский скульптор Цураб Зеретели увлекается собиранием нэцкэ. Хобби свое, ничего предосудительного не имеющее, он почему-то не афиширует.
В тот морозный снежный вечер, по недоразумению московской погоды выпавший удачно – на тридцать первое декабря, Валерий Крылов стоял у антикварного салона вблизи Пушкинской площади и разглядывал только что купленное нэцкэ.
Нэцкэ – оно и в России нэцкэ. Статуэтка сантиметров в пять, брелок из дерева или слоновой кости, к которому не придумавшие карманов японцы привязывали ключи, курительные трубки, ножички для харакири и прочую полезную мелочь. Потом вешали связку на пояс и шли, довольные, демонстрировать встречным свои богатства. В общем – вещь ныне совершенно бесполезная и потому до омерзения дорогая.
Но если ты хозяин маленького завода по выплавке цветных металлов и тебе позарез нужен рынок сбыта в Москве, то нет ничего лучше знакомого скульптора-монументалиста. Одной лишь бронзы великий скульптор потреблял больше всех уцелевших московских заводов вместе взятых! А лучший способ добиться внимания будущего клиента – потешить его маленькую слабость… в данном случае – подарить нэцкэ.
Надо сказать, что в тонкой сфере искусства и в еще более нежной материи собирательства деньги не всесильны. Перед иным коллекционером ночных вазонов хоть полными чемоданами долларов потрясай – все равно не слезет с любимого экземпляра, складного походного горшка Фридриха Великого.
Так и с нэцкэ. Мало иметь деньги, надо еще и поймать судьбу за хвост, опередить других коллекционеров, людей небедных и готовых на все для утоления своей страсти.
Валерию определенно повезло. Не будем обсуждать, как и почему повезло, – ведь везение вещь не случайная. Как бы там ни было, но сейчас он стоял у своего старенького «пежо» и разглядывал японский брелок с той смесью удовлетворения и брезгливости, что обычно наблюдается у человека, удачно выдавившего прыщ.
Нэцкэ изображало маленькую пухлощекую девочку, завернутую в тряпье и держащую перед собой поднос. На подносе едва-едва угадывались маленькие продолговатые предметы. В каталоге нэцкэ называлось «Девочка с суси».
– Суси-пуси, – пробормотал Валерий. – Хоть написали правильно.
