Энн глубоко вдохнула ветер, ударивший ей в лицо. Острый соленый запах моря, две недели щекотавший ей ноздри, исчез, сменившись более тонкими запахами суши, – мокрой земли, набухших от дождя веток, гниловатого дыхания зимнего побережья, а также дизельного топлива на верфях и железной дороге. А вон и папа! Она поискала взглядом Пенни, но не нашла ее. Отец стоял один, заметно горбясь, и помахивал зажатой в руке трубкой над головами встречающих. Как тактичны ее близкие!
Энн затянул обычный водоворот высадки. Сонное оцепенение плаванья мгновенно преобразилось в бешеное метание носильщиков, чемоданов, зонтиков и встречающих родственников. Она разыскала в этой толпе своего и несколько минут укрывалась в его объятиях, уткнув лицо ему в шею над грубым твидовым воротником его пальто. С полей его шляпы ей на волосы стекали струйки дождевой воды, но она их не замечала. Она вернулась на родину.
В машине по дороге от моря до Грин-Хилла они говорили только о пустяках. Отчасти из-за присутствия шофера, хотя стекло между передними и задними сиденьями было поднято, но в основном потому, что Энн, едва обретя дар речи, предупредила отца:
– Папа, я ничего не буду говорить и знаю, ты не спросишь, но я вернулась насовсем. И ужасно тебя люблю.
Он зажал ее озябшую худую маленькую руку между своими ладонями, такими родными и теплыми. Так они и ехали – не говоря ничего, чувствуя многое, упрямо сдерживаясь. Энн повернулась к окну и миля за милей жадно впитывала мелькающие снаружи залитые дождем пейзажи, будто истосковавшееся по влаге завядшее растение.
Только один раз она решила спросить:
– Почему всюду звонят колокола? Сегодня же не воскресенье.
Заметила она это, только когда город остался далеко позади, но звон доносился словно бы со всех деревенских колоколен.
– Король, – ответил ее отец. – Король скончался.
Прошло три недели, прежде чем Энн хоть немного описала свое положение, но это было очень короткое описание. Разговаривала она с мачехой, а не с отцом и ничего касаться не собиралась.
Они были вдвоем на кухне – у них вошло в привычку пить полуденный кофе там, чтобы никого не беспокоить. Под «никем» подразумевалась кухарка Грин-Хилла, реликт детства Энн, почти достигшая теперь возраста, который наивное ребячье воображение приписывало ей тогда. После водворения там Пенни старушка по безмолвному соглашению была избавлена от хлопот с обедом, а потому после приготовления завтрака и до приготовления ужина она коротала время у себя в комнате. В этот день – вторник первой недели Великого поста – к кофе предполагались оладьи, и Энн почти с детской радостью предвкушала, как будет помогать мачехе поджаривать их. Кухня вопреки большим размерам была уютной – от старой чугунной плиты у дальней стены днем и ночью веяло теплом. Снаружи был ветреный холодный день, яблони, лишенные листвы, выглядели истерзанными, а внутри, где они устроились на уголке чисто выскобленного деревянного стола, нежащее тепло убаюкивало, подталкивало к задушевным признаниям.
– По-моему, Пенни, вы с папой очень счастливы. Я рада.
– Да, Энн, очень. Это правда.
– Сразу заметно, особенно по папе. А как его глаза? Он никогда о себе не говорит.
Пенни взглянула на нее с легкой улыбкой, словно напоминая, что это их семейная черта.
– К счастью, ухудшения нет. Иногда он утверждает, что видит лучше, но, по-моему, такое впечатление создает знакомая обстановка. Она помогает.
– Но он же сразу увидел меня с пристани, и я решила, что…
Пенни снова улыбнулась и покачала головой.
– Думаю, дорогая, он высмотрел тебя сердцем. Оно тоже помогает.
Энн посмотрела на яркую молодую женщину, которую могла считать сестрой, но никак не матерью, и подумала, каким утешением отцу, конечно, служила Пенни в годы, пока она сама жила в Индии. И тотчас подумала, что, возможно, он будет еще больше нуждаться в этом утешении теперь, когда она вернулась, и, почти наверное, ее тревоги последуют за ней сюда. Вторая жена ее отца с пылающими волосами и удивительно симпатичным лицом была его вторым шансом, началом новой жизни для него. И Энн еженощно молилась, чтобы ее возвращение не внесло смуты в эту жизнь.
– Он тревожится за тебя, Энн.
– Знаю. И очень хотела бы убедить его, что для этого нет никаких причин.
– Мне кажется, ему помогло бы, если бы ты хоть немножко что-нибудь объяснила. Сам он никогда не спросит, ты знаешь, но он очень хотел бы стать тебе поддержкой.
– Боюсь, я не представляю, как. После маминой смерти мы были очень близки, и я искренне считала, что всегда буду способна поделиться с ним всем. Но теперь заговорить о таком…
– Энн, он ведь не изменился оттого, что женился снова…
– Конечно. Изменилась я, одна я. После того как вышла замуж. Теперь я знаю: есть вещи, о которых я никогда никому не скажу.
Внезапно Энн охватила усталость, хотя было еще утро. После возвращения спала она плохо и будто все время слышала пронзительные крики индийских птиц, назойливое жужжание тропических насекомых.