– Превосходное, – ответила она и посмотрела на него.
И тут на краткий миг завеса, за которой он прятал свои глаза, приоткрылась. Движение было неуловимым, как будто открылись и закрылись створки фотоаппарата, что-то слабо блеснуло и погасло, но Кэт его почувствовала. Казалось, изгой отступил на шаг от края пропасти.
Когда тем же самым туманным лондонским вечером, но немного позже, во все еще «классической» гостиной Флер зазвонил телефон, она почувствовала и облегчение, и досаду. Досаду, потому что она, как ей казалось, почти загнала сына в угол и теперь он будет вынужден дать ей ясный, четкий ответ, не сможет отвертеться; облегчение, потому что догадывалась, каким будет этот его ясный, четкий ответ.
Она поднялась, услышав звонок, и прошла мимо сына, который стоял возле камина со свойственным ему выражением невозмутимой уверенности; «очень молодой» Роджер сидел на одном из кресел с высокой спинкой перед чайным подносом, и вид у него был не столь спокойный и не столь уверенный. Когда Флер взяла трубку, то не услышала гудочков, какие бывают, когда звонят из автомата, потому что звонивший нажал кнопку, соединившись сначала с Тиммз.
– Здравствуй, родная… Правда?.. Не придешь?.. А, у Астрид… нет, нет, пожалуйста… жуткий туман, что и говорить!.. Хорошо, детка… До свидания!
Флер положила трубку.
– Кэт не может вернуться домой из-за тумана, – сказала она не столько потому, что это было кому-то интересно, сколько желая оттянуть возвращение к обсуждаемой теме. – Она останется ночевать у Астрид Бигби, на Бедфорд-сквер.
– Что ж, мама, приятно знать, что у тебя есть хотя бы один разумный ребенок. В наши дни один к двум совсем неплохое соотношение.
Флер пронзила сына быстрым взглядом ясных глаз и снова села на кушетку. «Ребенку», который произнес эти слова, скоро будет тридцать! «Очень молодой» Роджер смотрел на горящий в камине огонь и жалел, что у него нет с собой нюхательного табака. Он хотел заглянуть к Флер на минуту по дороге домой и занести бумаги, но согласился выпить чаю и остался. Это была ошибка; когда клиенты сидят у него в конторе, неважно, родственники или совершенно посторонние люди, они не позволяют себе так открыто пикироваться.
– Я не говорила, что твое предложение неразумно, – ответила Флер, – просто все это окажется впустую, только и всего. Не понимаю, как ты хочешь выиграть процесс, не имея убедительной аргументации.
– У меня есть убедительная аргументация, – невозмутимо ответствовал Кит, – во всяком случае, скоро появится.
– Аргументация, которую ты скрываешь от всех, даже от собственного адвоката. Как, по твоему представлению, он должен вести дело, если ты таишь от него половину обстоятельств?
– Этим я ему только помогаю, – чем безнадежнее он считает мое дело, тем изворотливее будет работать его ум. Как бы там ни было, ведь этот Хабедэшер считается асом, верно?
Кит посмотрел на своего родственника и поверенного, и тот понял намек.
– О, без всякого сомнения. Один из двух лучших королевских адвокатов по бракоразводным делам нашего времени, – отозвался Роджер, умолчав о не слишком приятной подробности, что второго аса, некоего Боумена, тоже королевского прокурора, удалось заполучить адвокатской конторе Херринга.
– Очень может быть; скользкий тип, как мне показалось.
– Не стану спорить, но в зале суда ему мало равных. Он из тех, кто расстреливает пленных.
Кит чуть заметно улыбнулся довольной улыбкой.
– Не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы Роджер подал встречное ходатайство «о восстановлении в правах, вытекающих из брачных отношений», пока еще не поздно, – сказала Флер. – По-моему, это именно так формулируется. – И, не получив ответа, добавила: – В конце концов, это она оставила тебя.
«Очень молодой» Роджер уклонился от обязанности поверенного объяснить тонкую разницу между «оставлением» и «оставлением ввиду невыносимого поведения оставляемого», как она определена в «Законе о бракоразводных процессах» 1950 года.
Кит ответил матери не сразу.
– Она все еще моя жена.
Это был и ответ, и в то же время не вполне ответ, и произнес его Кит со свойственной ему бесстрастностью. Флер было бы гораздо легче, если бы ее сын взорвался, только бы не это его ледяное спокойствие. Но он не снисходил до проявления страсти, хотя страсть, как она сама знала, может быть и тайной. Например, страсть к обладанию.
– Все под контролем, мама, ты не волнуйся.
Но Флер не могла не волноваться, хоть и сердилась за это на себя; у нее со времен войны развилось болезненное неприятие поражения. И что, как не поражение, ждет ее сына, который надеется выиграть в Высоком суде защиту по делу об измене с помощью всего лишь вежливого, официального извинения, как все это сейчас понимают?
Когда Роджер собрался уходить, к ним спустилась Эм. Майкл убедил ее продать дом на Маунт-стрит, который пустовал десять месяцев в году, и теперь, приезжая в Лондон, она жила на Саут-сквер. Флер представила их друг другу.
– Очень приятно. Вам нужно усилить звукоизоляцию. Они без конца взрывают эти атомные бомбы. В газетах пишут, мы тоже проводим испытания. Так тревожно!