– О да! Голосуют и плачут, что я уеду в Вестминстер, вопить в пустыне.
– А как же кружка и краюшка?
– Это в клубе.
Как с ней легко, какая она милая! Вот умеет же придать прелесть всяким пустякам. Хорошая женщина. Он спросил, не может ли он чем-нибудь ей помочь.
– Мы с Вэлом, – отвечала она, – думаем, не пойти ли нам снова в загул.
Майкл помолчал, потом сказал:
– Вам пришлось нелегко…
– Ну, не столько мне…
Вот она, ловушка!
– Конечно, – быстро ответил он и прыгнул через пропасть: – Как ваш брат? Ничего, держится?
– Да, вроде бы… Он говорит, его питают тучные годы.
– Как фараона.
– Именно. По-моему, в Америке ему всегда лучше.
– Вон как!..
Майкл и не знал, что Джон уехал. А Флер? Если и знала, не сказала – да и с чего бы? Кому-кому, но не мужу… Он спросил:
– Собирается там жить?
– Вроде бы да.
Не издавая больше нелепых восклицаний, Майкл ощутил благодарность к милой женщине, которая просто, ненароком сняла с него одну из двух забот, как это ни стыдно – более мучительную. Пока оба молчали, он успел искренне пожелать, чтобы там, далеко от Флер, Джон страдал не семь лет, поменьше.
– Знаете, – сказала Холли, – Александр родился почти тогда же, когда Вэл. На день раньше. Им будет тридцать девять и двадцать девять. Вэл поехал с ним на бега, и оба выбрали одну и ту же лошадь, по кличке Август. Вот мы и решили позвать гостей, двадцать пятого, дня на два. Так, запросто. Если вы с Флер можете выдержать такую тихую заводь, как Уонсдон, мы будем очень рады.
– Я уверен, – радостно ответил Майкл, – что заводь у вас прекрасная.
– Всего две недели осталось, – сказала Холли. – Надо было позвать вас раньше. Вы попросите Флер, хорошо? В конце концов, Александр скорее ее гость.
– Конечно. Приедем, приедем. Я очень рад!
Он и не думал, что согласится сразу. Приглашали обычно через Флер, она и решала. Но это же Холли!.. И потом, он ей так благодарен… Жена не говорила ему, что не выносит этого места, и он думал, что у нее возражений нет.
Значит, двадцать пятого в Уонсдон… двадцать третьего на выставку… Динни и Юстэйс приедут неделей раньше… Все складывалось прекрасно, и, опуская трубку, Майкл думал, не примерещилась ли ему та, другая тревога. Вот испугался же он за свое семейное счастье, а оказалось, что просто он не все знал. Один телефонный звонок – и как не бывало! Конечно, германского вопроса по телефону не решишь, но мог же он и здесь в чем-то не разобраться! Премьер ни за что не распустил бы парламент, если бы ждал самого худшего! И все же…
И все же на прошлой неделе Уинстон произнес эту речь. Майкла она убедила, как и теория отца, хотя и он, и его коллеги сами не понимали, почему соглашаются с человеком, которого считают ненадежным, если не просто неразумным. А как опровергнешь, к примеру, слова о том, что «по меньшей мере странно» распускать парламент на два месяца? Скоро соберут урожай…
Он налил себе виски, содовой не добавил и, вернувшись к окну, стал снова смотреть вдаль.
Уинифрид, выезжавшая из Лондона только при крайней необходимости, приняла в тот же самый день то же самое приглашение. Вытерпеть двое с лишним суток совершенно чистого воздуха она решилась отчасти – нет, только потому, что один из виновников праздника стал ей за эти недели как-то особенно приятен.
Нет, какой он милый!.. Она сразу сказала: «Просто прелесть» – и думала точно так же, когда он сидел по ту сторону стола Louis Quinze [47] , на другой день после разговора с Холли. Случайность плавно перешла в обычай; кто-кто, а Уинифрид плыла по течению и теперь каждую неделю угощала аргентинца вторым завтраком. Все лето, по субботам, Александр Баррантес, никак не обделенный вниманием, предпочитал всем именно ее, Уинифрид. По той ли причине, по другой ли, он являлся как раз тогда, когда бокальчик шерри сам собой означал приглашение к ленчу, и хозяйка – скажем так, не совсем искусственно – удивлялась ему и радовалась, как в первый приход. Поначалу они болтали о том, что делается в городе, о выставках и концертах, иногда – о какой-нибудь книге, словом – о событиях и вещах, которые, если сложить их вместе, составляют светскую жизнь, а ее Уинифрид любила и на девятом десятке. Недели шли, чары нового гостя усыпляли природную осторожность – и немолодая хозяйка стала говорить о своих делах. Она вспоминала отца и брата, их дом на Парк-лейн и раза два (опуская, конечно, самое стыдное) упомянула и мужа. Все получалось само собой, а этот милый иностранец так внимательно слушал…
– Вам очень понравится Уонсдон, сеньор Баррантес, – заключила она, сообщив ему то, что знала о конном заводе. – Я так рада, что вы с Вэлом подружились. Лучше и быть не может.
– И я рад, миссис Дарти, – ответил он. – Мне даже кажется, что я… нашел брата.
Уинифрид улыбнулась, она была довольна. Да, просто прелестно, иначе не скажешь. Однако он вроде бы растерялся, опустил голову, смотрит в стол…
– Там что-нибудь… случилось? Скажите мне!
Он посмотрел на нее и начал:
– Мне бы хотелось…
Но оборвал фразу, словно понял, что хочет слишком многого.