Через первую залу они прошли медленно, молча – как-никак, нельзя выражать мнение сразу, тем более что здесь были алтарные картины не очень известных, а то и совсем неизвестных художников. Пять картин из восьми принадлежали кисти почти безымянного «мастера из Сигуэнцы», изображали же в разных видах Иоанна Крестителя, Саломею, Ирода и святую Екатерину. Рядом висел уж совсем безымянный «испанский художник», живописавший сцены из Нового Завета, и еще два, все похожие друг на друга.
Следующая зала, а точнее – комната футов в десять, была предоставлена Рибере. Изобразил он трех святых. Флер, не заглядывая в каталог, знала, что он подражает темной гамме Караваджо. Так она и сказала – а муж и свекровь заметили: «А!» и «Да?», после чего все трое прошли дальше.
Миновав по дороге двух-трех инфант кисти Веласкеса, двух римских пап кисти Леонардо (Джузеппе или Хосе, а не того, великого) и натюрморт толедской школы, изображавший лук, лосося и собаку, они вошли в зал, отведенный Гойе.
– Вот и она, – сказал Майкл, увидев не очень юную даму в черных кружевах, гордо глядевшую на него с ближней стены. Все трое приблизились к картине, бессознательно ограждая ее от других посетителей, которые, на свою беду, не принадлежали к Форсайтам и с ними не породнились.
Майкл прочитал вслух:
– «Донья…», Франсиско де Гойя, из собрания Форсайтов.
Первой отозвалась Вдова.
– Очень приятно, – сказала она, немного откинув голову и пристально глядя сквозь лорнет.
– Да, да, – подхватила Флер, удивляясь тому, что и ей это очень приятно. – Отец бы гордился.
– Выглядит она на два-три мужа моложе, чем было в жизни, – сказал Майкл. – Забыл, на сколько именно.
– Но не счастливей!
– Вероятно, ей не хватает нашего стола, – предположил Майкл. – Не за чем восседать.
– Наверное, – сказала Флер, – мы не оправдали ее ожиданий. Когда отец ее купил, она висела в поместье герцога NN. Тогда Гойю подзабыли, но отец верил, что после войны он опять войдет в моду.
– Прекрасно его помню, – изрекла Вдова. – Неприятный человек… несимпатичный и женился на какой-то француженке.
Подумав немного, Майкл и Флер поняли, что речь идет не о Гойе и не о Сомсе, а о герцоге.
– Мой дядя купил у него Пёрди, – прибавила она, словно эти сведения могли хотя бы немного его оправдать.
– Хорошо, что у нас копия, – сказала Флер. – Эту должны видеть все.
Майкл повернулся к другой стене – и ему явилось видение его юности.
– Флер, посмотри! – воскликнул он. – Твоя «Ven-dimia» [49] .
Флер посмотрела, и совершенно искренняя улыбка осветила ее лицо прежде, чем она спохватилась. Ей в ответ улыбалась из рамы девушка, на которую она была когда-то похожа, девушка с корзиной винограда.
Еще не успев подумать, Флер припомнила, что у нее был вот такой же маскарадный костюм, виноградно-зеленое платье с бархатными цветами. Она надела его только один раз, для Джона… Тут она вспомнила обрывок стихов:
Голос, в ночи звенящий, в сонном и старом испанском
Городе, потемневшем в свете бледнеющих звезд… [50]
Неосторожная улыбка сменилась вежливой и восхищенной, когда она услышала, что Майкл говорит матери:
– Мы ее видели в музее Прадо, у нас был медовый месяц.
Флер знала, что он повернется к ней. Он и повернулся.
– Знаешь, я просто все вижу! – сказал он ей. – Ты и сейчас очень похожа на нее.
Вдова девятого баронета поправила его:
– Ну, не совсем. Конечно, что-то есть… Наверное, раньше было больше.
– Да и то немного, – сказала Флер. – Теперь и совсем ушло. Как говорится, было, да ушло. Что ж, идемте.
На третьей стене висели довольно непонятные рисунки и еще одна картина. Флер старательно делала вид, что их рассматривает, чтобы увести мужа и свекровь от своей утраченной юности; но Вдова, легко сменявшая тему, в эту просто вцепилась. Решив, что невестка ее слышит, она сказала:
– Заказал копию? Майкл, а не эта картина на него упала?
Флер перешла в следующий зал, помня и веря, что Майкл прекрасно знает способности своей матери к неуместным замечаниям и удержит ее на какое-то время в зале, где висит Гойя.
Майкл принял свою роль в небольшой семейной драме как истый jeune premier [51] , которым он все больше себя ощущал. Спорить с матерью смысла не было, она своих ляпсусов не видела и никогда бы не признала. Виноват именно он – зачем он заговорил о том, втором Гойе? Видит Бог (если сам он не видит), что с этой картиной ничего хорошего не связано – от медового месяца, когда он целых две недели спал там, в Испании, на отдельной тахте, до смерти Сомса, когда Флер заперлась у себя на трое суток.
Чтобы жена отдышалась, он попытался привлечь внимание матери к рисункам. Собственно говоря, скоро пора уходить. Флер беспокоится о Кэт, та простудилась в Липпинг-холле и приехала с ними. Дня через два она поправится, но Риардон, столичный врач, все ж надежнее, чем старый Картридж из глубин Букингемшира. Да и ему самому надо зайти в клуб, узнать, как там в России, завтра это будут обсуждать в палате.