Они заговорили о ферме, и тут Джон заметил, что Бобби подавил зевок.
– Думаю, вам теперь редко дают увольнительные.
– Верно. Особенно с тех пор, как во Франции дела пошли туго. Мне-то ничего, а вот моим родным это тяжело. – Он запустил пятерню в волосы и погрустнел. – Если бы нам дали полные сутки, я попробовал бы добраться домой.
– А где ваш дом, лейтенант Робертс? – спросила Ирэн.
– В Ричмонде, мэм. Вернее, под Ричмондом.
– Неужели? – спросил Джон с удивлением. – А где именно?
– Между церковью и военным мемориалом, в одном из коттеджей там, – объяснил Бобби.
Джон сразу понял, о каких коттеджах идет речь.
– Поразительно! Мое детство прошло всего в двух милях оттуда. В Робин-Хилле.
– В этом чудесном старинном доме? – Лейтенант снова взъерошил волосы. – А я всегда думал, что он принадлежит какому-то пэру. Это же…
Джон засмеялся и начал набивать трубку.
– Не смущайтесь! Это не я. Он купил дом у нас в двадцатом году.
– Черт! А я родился в двадцать первом. Наверное, вам жалко было с ним расставаться.
Джон усмехнулся и зажал трубку в зубах. Ирэн мягко попросила:
– Расскажите про ваших близких.
– У меня только мать и сестра. Отец умер два года назад.
– Как грустно!
– Спасибо. Сестренке было тяжелее, чем мне. Ей сейчас только пятнадцать.
– Она похожа на вас?
Лицо Бобби просветлело.
– Ну, нет! К счастью для нее. У нее волосы по-настоящему рыжие, и она уже сейчас красавица…
Летчик умолк и взглянул на небо. Остальные тоже посмотрели туда, где в отдалении над Мастонбери в небо боевым порядком «четыре пальца» поднималась эскадрилья «харрикейнов». Словно взлетел десяток скворцов. Джон следил за ними с обычным виноватым чувством, что до сих пор он остается в стороне.
Летчик сказал, что ему пора, и поблагодарил Ирэн. Джон проводил его до калитки.
– Во всяком случае, огромное спасибо, сэр. Вы были очень добры. Я очень хорошо провел время.
– Не стоит благодарности. Вы мне очень исправили настроение. Если в следующий раз вы опять не успеете домой, будем рады вас тут увидеть.
– Нет, правда?
Джон улыбнулся, кивнул и выбил трубку о столб калитки. Летчик в очередной раз вспахал свою шевелюру.
– Ну, тогда сразу появлюсь. И устрою профилактику вашему трактору!
Джон засмеялся, а когда они обменялись рукопожатием, ему почудилось, что он прощается со своим двойником.
Флер соблаговолила передать мужу просьбу Джун, только когда он вернулся домой вечером в среду.
– Джулиус, она сказала? Ну, хотя бы фамилия редкая. В субботу наведу справки. Ты не поверишь, сколько Голдов и Силверов в списках пропавших без вести.
– Возможно, я и сама в субботу начну наводить справки, – сказала Флер после некоторого молчания. – У меня появились кое-какие идеи о новой благотворительности. Пожалуй, я действительно займусь ранеными. В любом случае «кое-что прощупаю», как говорят в фильмах.
Майкл выжидательно посмотрел на нее, но она, видимо, ничего пояснять не хотела. В пятницу Кит должен был уехать. Конечно, ей теперь было важно найти какое-то занятие.
– У нас ведь на вечер билеты? – спросила она.
– «Радость идиота». И, судя по рецензиям, это именно так.
– Я подумала… Сходи с Китом. А потом поужинайте в ресторане.
– Но можно взять еще билет…
– Нет. Зачем? Мне и тут будет хорошо.
Майклу показалось, что она предпочтет провести вечер наедине с собой – или, во всяком случае, обойтись без его общества. Последнее время она стала совсем бледной. Если она сумеет чем-то увлечься, возможно, к ней вернется прежний цвет лица.
– Хорошо. Я поднимусь наверх, скажу ему.
Майкл вышел из гостиной и начал подниматься по лестнице, сознавая, что сердце у него сжимается от разочарования. Он же хотел посмотреть этот спектакль? Или просто предвкушал, что проведет вечер с Флер? Ну что же, он, конечно, идиот, а она – его радость. Но в чем ее радость?
Глава 8
На форсайтской бирже
Все вокруг Уинифрид Дарти стремились внести свой вклад, и она была глубоко убеждена, что ее патриотический долг – продолжать, насколько можно, жить как она привыкла. Ей вспомнилось, что во время Бурской войны дядя Тимоти накалывал на карту флажки, отмечая места последних сражений, и поняла, что она на подобное не способна. Необходимость прочитывать не только светскую хронику в газетax, но и все последние известия, пусть количество страниц и сократилось, сулила скуку. Да и к тому же все это можно было услышать по радио – а в заключение еще и музыку. Вот вчера передавали очень милые вариации Паганини и немножко Грига.
Она стояла у окна гостиной и смотрела на улицу. Странно! Если не знать, то и не догадаешься, что идет война, – ну просто ничто на это не указывает. Разве что кресты на окнах, но здесь они такие аккуратные, что скоро их перестаешь замечать. В прошлое воскресенье преподобный Пауэлл (теперь Уинифрид иногда любила послушать проповедь) уподобил их знакам, которые рисовали на дверях израильтяне, преграждая вход Ангелу Смерти. Мысль, чем-то утешительная.
