– Ах, моя дорогая, у меня сердце надрывается!
Попала в цель без всяких усилий! Флер обрадовалась чуткости своей интуиции. Верный знак, что она поступила правильно, начав действовать сейчас. И что Джун подошла к телефону, тоже большая удача. Холли выдержала бы любой натиск. Она продолжала тонко зондировать:
– Но что случилось, Джун? У вас такой голос, словно он пропал без вести.
– Нет… ну… не совсем так. Просто уехал один на машине, не предупредив никого.
Флер не поняла, что тут такого ужасного, но Джун продолжала:
– Его глаза, понимаете? Он теперь не всегда видит ясно – зрение у него то нормализуется, то снова портится. Ему нельзя водить машину.
Флер чуть было не поддалась панике Джун, но здравый смысл взял верх.
– Но он бы никуда не поехал, не убедившись, что видит хорошо.
– Будем надеяться, деточка.
– Когда он уехал?
– Примерно час назад.
– И ничего не сказал?
– Нет. Со мной он вообще не говорил. – Последние слова прозвучали с напряжением. – А моему племяннику сказал, что хочет побыть где-нибудь один и подумать.
Флер успокоилась. Много шума из ничего, и подняла его, конечно, Джун. Эта маленькая старуха была настоящей возмутительницей спокойствия!
– Ну, полагаю, он вернется через час-другой. Вы ему передадите, что я звонила?
– Да. Разумеется! До свидания!
Тон Джун был само совершенство. Точно ее обвинили в мелкой краже. Флер улыбнулась и положила трубку. Она откинулась в глубоком кресле, скрестила ноги и начала покачивать туфлей. Отлично. Многообещающее начало, и особенно что Джун подошла к телефону. Что она сказала, когда в последний раз была здесь?
«Я всегда была на вашей стороне!»
Флер решила, что позаботится, чтобы старушка не изменила эту ею же самой объявленную позицию. Она испустила вздох, настолько счастливый, насколько это было возможно, пока ее заветное желание еще не осуществилось. Но теперь… ах, теперь победа выглядела такой близкой!
Она выпрямилась в кресле так резко, что уронила с ноги туфлю на персидский ковер.
«Побыть одному… подумать…»
Ну, конечно. Совершенно ясно, куда поехал Джон. Надев туфлю, она распорядилась, чтобы подали автомобиль, и через пять минут уже мчалась туда же.
Джон с трудом различал шоссе – встречные машины то и дело ему сигналили, но в целом он справлялся не хуже – хотя и не лучше – любого начинающего шофера. Его влекла угрюмая интуиция, вел давно невостребованный инстинкт, безошибочно находящий путь к родному дому. Добравшись до места, он оставил машину на вершине длинного склона между стен живых изгородей, открыл калитку и пошел через луг к церкви, огибая лесок, уже голубевший колокольчиками. На дом он смотреть не хотел и выбрал тропинку, от которой дом прятался за тополями. Но не подумал, что и тополя могло повалить. Невольно он посмотрел в ту сторону – и даже больными глазами увидел слишком много. Робин-Хилл лежал в развалинах, только стены напоминали о доме, некогда сосредотачивавшем в себе самое его существование – все, что он любил в мире. Он торопливо направился к маленькому кладбищу и остановился там, где были похоронены его отец и дед, а теперь покоилась и его мать в могиле между ними, – еще не поблекшие и не осыпавшиеся цветы усыпали и ее холмик, и оба соседние.
Стоя там между тремя надгробиями – совсем новым и двумя мшистыми со следами прошедших лет (там же, где три дня назад он стоял с сыном и дочерью), Джон почувствовал, что проваливается в бездонную пропасть горя и одиночества. Он потерял ту, что любила его больше всего на свете, а он… Платил ли он ей любовью, которую она заслуживала? На похоронах он вопреки опасениям не испытывал беспощадного горя, а только тупую пустоту, и думал больше о детях, чем о себе. А теперь на него нахлынуло страдание, такое же ощутимо реальное, как физическая боль, еще недавно терзавшая его.
«Как наши грехи преследуют нас!» – сказала она, когда он заговорил о помолвке Энн, когда в ту последнюю их субботу они сидели вдвоем в гостиной.
«Нет! – страстно возразил он. – Ты ни в чем не грешна. Не твоя вина, что…»
«Моя, Джон. Вина моя. Я вышла замуж без любви и сознавая это. Вот мой грех».
Джон тогда покачал головой, испуганный не столько ее словами, сколько тоном. Она словно отъединилась от окружающего – и от него. Как всегда, она положила возле себя пяльцы, но ни разу за вечер не взяла их, подумал он. И с нездешним спокойствием она продолжала:
«Несчастный брак губит столько жизней – и не только тех, кто влачит его бремя. Я испытала столько печали, на сколько у меня хватило сил. Джон, милый, мне так горько, что это отозвалось и на тебе. Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?»
Джон, чья вездесущая совесть всегда заставляла его испытывать чувство вины, не нашел ответа. Она сидела напротив него по ту сторону камина, отгороженная таким тихим спокойствием, таким достоинством и святостью, что казалась выше любых его заверений. Потом она встала, подошла к нему, поцеловала в лоб и пригладила его волосы, как делала когда-то, когда он был ребенком. А потом поднялась к себе в спальню. Его последний разговор с ней! Если бы он знал тогда!
