Они ехали к моргу в молчании, разделяющем людей не хуже любого барьера. Инспектор молчал спокойно, как человек, привыкший выполнять свою работу и выполняющий ее сейчас. Эти минуты были для него не мрачней и не торжественней других, он мог припомнить поездки и похуже. Майкл молчал совсем иначе. Он вроде начинал догадываться, откуда взялась визитная карточка. Если худшая – и, видимо, единственная – догадка оправдается, он сделал что угодно, только не исполнил свой долг. Весь путь до полицейского морга подозрение окутывало его, словно затхлый запах.
В мертвенно-бледном свете морга полицейский устремил на Майкла серьезный взгляд и точным жестом отвернул угол простыни, будто все это входило в какой-то ритуал. Ну, конечно, он делал это и прежде, подумал Майкл, – но ведь не я, упаси Господи! Инспектор все глядел на него, когда Майкл, следуя глазами за его рукой, посмотрел на мертвеца.
Он и знал, и не знал, что ему предстоит увидеть. Теперь его покинули все сомнения. Это был Льюис – сперва не очень похожий, потому что затравленные кроличьи глазки были закрыты и запали, но явно загорелый и обветренный, несмотря на тусклое освещение. Небольшое бурое отверстие в правом виске говорило о том, как именно он покончил с собой. Запачканная пилотка, водруженная кем-то под аккуратным утлом, скрывала неведомо какой ужас.
Майкл только подумал: «Бедняга! Сколько раз он спасал мою жизнь, а я не пошевелился, чтобы спасти его».
Инспектор снял простыню, и Майкл увидел, что Льюис, верный себе до конца, умер как солдат. Его худая фигурка застыла по стойке «смирно» в последнем мундире, который ему суждено было носить, – в полном обмундировании испанского ополченца. Куртка на молнии, офицерский ремень с пристегнутыми к нему флягой, жестяной кружкой и иззубренным охотничьим ножом; вельветовые бриджи, один тяжелый башмак (второй, вероятно, потерялся, когда труп везли от памятника, и худая нога жалко торчала из штанины).
Майкл понял, что в глубине души он все время этого страшился. Он припомнил блеск в глазах своего ординарца, когда тот сказал:
– На этот раз русские их остановят, вот увидите!
Для истерзанной жизни Льюиса, состоявшей, в сущности, из этой горячечной веры, пакт с Риббентропом стал смертельным ударом.
Не отрывая глаз от Майкла, инспектор сказал:
– Мы решили, что он иностранец, судя по одежде. У вас в последнее время не крали бумажника? А то как у этого парня оказалась ваша карточка?.. В отчете мы запишем его неопознанным, если…
– Нет, инспектор, – резко ответил Майкл, хотя редко использовал тон социального превосходства. – Этот человек не иностранец и не вор. Я могу его опознать. Его фамилия Льюис. Младший капрал Льюис, Рональд Артур, родом из Майл-Энда, служил в…
И Майкл сообщил название собственного полка.
– Сражался при Амьене и Аррасе, награжден за битву при Ипре. Может быть, вы могли бы внести это в свой протокол?
Инспектор пошаркал ногами по холодным каменным плитам, дожидаясь, когда вышестоящий скажет что-нибудь еще в том же вполне понятном тоне. Но губы у Майкла горестно сжались. Зачем напускаться на полицейского? Он только выполняет свой долг. Если бы и он выполнил свой!
– Наверно, он и застрелился так аккуратно, потому что служил в армии, – предположил инспектор, почтительно кивнув на темный кружок раны.
Если бы не торжественность обстановки, Майкл бы присвистнул. Вот горькая ирония! Жизнь, проведенная в боях за правое дело, подарила Льюису только одно: старый солдат знал, как аккуратно уйти из этой жизни.
Инспектор мрачно хмыкнул, прежде чем опять укрыть тело простыней. Майклу захотелось выяснить еще что-нибудь, и он спросил:
– Можно ли… Можно мне увидеть оружие?
– Что ж… – Полицейский выдерживал его взгляд, пока привой полицейской процедуры мерился силами с прочным стволом социального превосходства, – и сдался. – Что ж, вреда, по-моему, не будет. Но это «не для протокола», если вы не против, сэр.
Чуть-чуть поддел меня в ответ, решил Майкл. Ну, ничего – что для него все это?
Из запирающихся шкафчиков у другой стенки инспектор вынул картонную коробку и поставил ее на пустой стол. Коробка некогда хранила шесть дюжин консервированных сардин, но теперь прекрасно подошла для того, что осталось от жизни ординарца, – старого походного рюкзака и «гражданского костюма», аккуратно перевязанного шнурком. Майкл горестно и растроганно подумал о том, вернул ли Льюис библиотечную книгу.
Инспектор порылся в коробке, вынул пистолет и вручил его Майклу.
– Пожалуйста, сэр.
– Как же?.. – начал Майкл.
– Не беспокойтесь, сэр, – с осторожной улыбкой заверил полицейский, неправильно истолковав колебания баронета. – Он разряжен. Я не узнал марки, не был в армии, – а он оказался немецкий, еще с войны. Сейчас совершенно безопасен.
С дурацким чувством, что он видит и слышит то, что уже видел и слышал, Майкл держал маузер, заботливо почищенный последним владельцем. Он во второй раз заглянул в дуло, опробовал спусковой механизм. Пружинку ударника починили.
На несколько секунд он просто оторопел – он ведь помнил слова Льюиса:
«Никогда нет денег его починить».
