– Вы хотите, чтобы я ушел?
Верность! Вера! Злосчастное послание в бутылке, которого никто не прочтет! Образ рассыпался на кусочки, уплыл прочь – и с ним ушли последние остатки сопротивления неотвратимой силе.
Словно желая, чтобы ее встряхнули и пробудили наконец от неизменно повторяющегося сна, Флер ответила отчаянно, но так тихо, что и воздух не дрогнул:
– Нет… останьтесь!
Внезапно его руки прошлись по ее лицу, по волосам, а теплое тело – прижалось к ее телу. Запах окружал ее, душил, овладевал ее чувствами – она ведь всегда знала, что так должно быть.
«Пускай умрет!»
С виноватой жадностью отступницы она отыскала губами его губы.
Остаток ночи Флер провела без сновидений, в самом крепком и благодатном сне, впервые за много лет; и только тогда поняла, как же он сладок, когда настойчивый стук в дверь стал угрожающим. Ей отчаянно хотелось остаться как есть, укутаться в дивное забвение, но стук становился все настойчивей, перед дверью кто-то был. Она быстро вырвалась из сна – и, обнаружив, что рядом с ней в постели никого нет, сперва решила, что стучит темный ночной посетитель. Только она собралась окликнуть его по имени, как услышала женский голос.
Дверь открылась, и в нестойком полусвете зари появилась голова Холли, а за ней – и тело, укутанное в опрятный и простой голубовато-серый халат. Серая в пепельном свете, какая-то хмурая… Флер села в постели, не вставая. Теплое блаженство беспамятства совсем покинуло ее, сменясь зябким ожиданием. Что случилось?
Словно увидев вопрос в ее глазах, Холли ответила:
– Майкл звонил, только что. У Кэт высокая температура. Он считает, что тебе надо немедленно вернуться.
Кэт понимала одно – что ей холодно. Снаружи, где она стояла и тряслась, мокрый ветер завывал и бешено стегал ночь. Внутри, ей было видно через окно, все смеялись и разговаривали вокруг горящего камина, обмениваясь улыбками. Странно было, что все они там, а она не может найти входа. Всякий раз, когда она пыталась до них докричаться, всякий раз, когда она кричала через окно, ветер только завывал громче и заглушал крики. Как ни странно, некоторые из них даже вроде бы знали, что она тут, иногда кто-нибудь оборачивался и улыбался ей, подняв руку, без слов приглашая туда, к ним. Даже он поманил однажды. Кэт кричала все громче, но никто так и не слышал. Ему нельзя стоять так близко к огню, это опасно! Но даже когда она увидела, что он горит, что его, изгибаясь и крутясь, пожирают языки пламени, даже тогда никто ее не услышал.
Успокоенный словами врача, что его дочь «просто подхватила летнюю простуду, беспокоиться совершенно не о чем», Майкл заснул, но все же беспокойно, и ему снилась Флер в траурном платье, перед Памятником павшим, на котором высечено его собственное имя.
Из этого неуютного сна – который, возможно, возник из-за того, что он уснул в старом походном кресле, у себя в кабинете, – его вырвала суровая рука Финти, пытавшейся, судя по всему, вывихнуть ему плечо.
– Сэр Майкл! Мисс Кэт, сэр! Ей совсем плохо!
Майкл уже был на ногах, выбежал из кабинета, резко обогнул угол лестничной площадки и через три ступеньки вбежал по последнему пролету в детскую. С одного взгляда он увидел, что действительность далеко превзошла самые мрачные тревоги, какие только бывают у любого родителя. Тонкие белые руки его дочери отчаянно хватали и отпускали воздух. Ее личико, обычно такое бледное, было красным и сердитым, как у новорожденного; от пота на лбу рыжие волосы слиплись в темные пряди.
– Котенок! – тихо выговорил Майкл ее старое детское прозвище.
И тут, пока он глядел на нее, она страшно застонала. Боясь сойти с ума раньше, чем он дозвонится до доктора, Майкл кинулся обратно, в свой кабинет, к телефону.
Ему сказали, что врач будет минут через двадцать. Оставалось одно – позвонить Флер.
Глава 9
Пробуждения
Телефон был занят, когда Флер попробовала позвонить домой. Пока она одевалась, Холли принесла ей кофе, но она к нему не притронулась. Уонсдон она покинула почти без церемоний и совсем без угрызений, не ответив даже на сочувственную улыбку Холли, когда садилась в машину. Не надо ей ни кофе, ни сочувствия!
Ехала она так же быстро, как вчера, на этот раз – вполне осознанно. Кроме молочной повозки и двух-трех медленных фермерских машин, она никого не встретила. Выехала она без четверти пять, меньше чем через полчаса после звонка из дому. Прошел час, но свет оставался серым и свинцовым. Она не выключала фар, и бледная цепочка уносящихся под машину бликов отраженного света подмигивала ей.
