Отчасти поэтому Лора Тревельян прошла сквозь слетевшихся на свет мотыльков на террасу, где стояли каменные вазоны и кто-то топтался в зарослях герани, однако тяжелый воздух ночи оказался ничуть не лучше, чем духота надоевшей гостиной. Прогуливаясь снаружи, Лора все еще оставалась в свете ламп. Впрочем, далеко свет не распространялся, и она засомневалась. Ей открылось, что прочный каменный дом со всем своим содержимым, да и вся история покорения этих земель удивительно бесцеремонны и преходящи, а ночь — близкая и знойная как плоть дикаря, далекая и необозримая как звезды — восторжествует по всем законам природы.
Плавая в этой неукротимой темноте с чувством приятного смирения, молодая женщина внезапно врезалась в чье-то твердое тело и немедленно вернулась в свое собственное.
— Прошу прощения, мисс Тревельян, — сказал Фосс. — Вы тоже вышли в поисках прохлады?
— Я? — спросила Лора. — Да, внутри душно. Первые жаркие ночи бывают изнурительны. И так коварны, даже опасны. Через полчаса может подняться ветер, и мы будем дрожать от холода.
Она уже дрожала, хотя знойная темнота окутывала их как шерстяное одеяло. Неподалеку, вокруг бухты, все еще находилось поросшее камышом болото, гуляя по которому в поисках мидий один юноша недавно подхватил лихорадку и умер.
Фосса в тот момент климатические особенности интересовали мало. Насколько эта девушка кривит душой? Не имея привычки признавать собственную нечестность, он довольно болезненно воспринимал чужую.
До чего неудобно, устыдилась Лора, выйти в сад, не имея убедительной причины. Она ощутила свою беззащитность. Возможно, даже вину.
— Я все пытаюсь представить вашу жизнь в этом доме, — сказал Фосс, поворачиваясь к похожим на пчелиные соты окнам, в которых темные фигуры мелькали и погружались в медовый свет. — Вы пересчитываете постельное белье?
Ему действительно было интересно, потому что теперь это действительно его касалось, хотя и непонятно, каким же образом.
— Вы печете пироги? Подшиваете простыни? Или читаете романы в этих своих комнатах и принимаете по утрам знакомых, леди с тонкими талиями и жеманными манерами?
— Всего понемногу, — признала Лора, — но мы ни в коем случае не убогие насекомые, мистер Фосс.
— Ничего такого я вовсе не имел в виду! — рассмеялся он. — Надо же было с чего-то начать разговор.
— Неужели мужчине так трудно представить жизнь обычных домашних женщин? Или дело в том, что вы — мужчина необычный?
— Не знаю, что там думают другие мужчины, поэтому сказать наверняка не могу.
Немец предпочел оставить свое мнение при себе.
— Думаю, я способна проникнуть в сознание большинства мужчин, — мягко сказала девушка. — Иногда. Преимущество, которым мы, женщины-насекомые, обладаем, заключается в том, что мы можем потакать своему воображению сколько угодно, снуя взад-вперед в нашем улье.
— Что же говорит вам воображение в моем случае? — Разумеется, он смеялся над нелепостью того, что ожидал услышать. При этом ему было бы приятно услышать практически все, что угодно. — Пройдемся?
— Прогулка в такой темноте чревата опасностями.
— Не так уж сейчас и темно. Дайте глазам привыкнуть.
И в самом деле, густая тьма понемногу рассеивалась. По крайней мере, можно было почти видеть, оставаясь почти невидимыми.
Мужчина и женщина шли по траве, еще не остывшей после жаркого дня. Гладкие, прохладные листья приятно остужали их лица и тыльные стороны ладоней.
— Эти камелии дядюшка посадил в молодости, когда приехал сюда, — проговорила Лора Тревельян. — Их пятнадцать сортов, как и видов мутаций. Этот куст самый большой. — Она потрясла ветку, словно неодушевленный предмет, ведь куст был ей хорошо знаком и потому не требовал церемоний. — Он белый, а на одной ветке цветы с мраморными крапинками, как на краях надгробной плиты.
— Интересно, — заметил немец.
Ответ его прозвучал неразборчиво, сливаясь с вязкой темнотой, которая их окружала.
— Значит, отвечать на мой вопрос вы не станете? — спросил он.
— Ах да, — воскликнула девушка, — вы еще помните мое нелепое утверждение! Хотя в некоторой степени это правда.
— Тогда рассказывайте.
— На правду обижаются все, и вы не станете исключением.
Теперь оба знали, что это должно случиться. Соответственно, когда она заговорила, чувство неизбежности, которое они испытывали, заставило ее голос звучать так, словно она читала с листа, только лист этот находился перед ее мысленным взором и чернила были невидимыми; и когда она заговорила, обоим стало очевидно, что запись в ее сознании начала складываться с первого момента их знакомства.
