Они покинули захолустное поселение, с неряшливостью которого Фосс смирился так же легко, как принял некоторые особенности характера его хозяина. Затянутый дымом пейзаж вовсе не был ему противен, наоборот, казался по-своему трогательным. Столбы голубого дыма, плоское длинное облако над ними и клочья закоптелой травы навевали мысли об эфемерности твердой земли, хижин и палаток, железа и мешковины, плоти и костей и даже самого довольно упитанного Брендана Бойла. Они выехали из нагромождения серых сараев, миновали несколько ганья[12], возле которых стояли женщины и маленькие рыжеволосые мальчики с игрушечными копьями. По коже аборигенов вился дым, пронизывая ее насквозь. Желтоватая женщина кормила отвисшей грудью щенка.
— Грязные попрошайки, — закашлялся от дыма Бойл, — но без них тут не управиться.
В ответ на столь справедливое, по мнению хозяина, замечание Фосс промолчал.
Спутники ехали все дальше, оба в шляпах и с бородами, ничуть не походившими на маскировку. Среди равнины приглушенных цветов они смотрелись жалко, даже если были на переднем плане. Их крупные лошади казались мелкими, как пони. Над всем царили свет и пространство, которое, в конце концов, есть лишь скопление света, и стаи какаду взрывались вспышками грохочущего и визжащего, белого и зеленовато-желтого света. Деревья тоже представляли собой лишь мираж, потому что быстро превращались в тень, каковая является еще одной формой постоянно меняющегося света.
Позже, когда воздух начал густеть, двое всадников приблизились к пресловутому водопою — череде водяных, точнее, грязевых ям или заболоченных низин, откуда взлетело несколько важных пеликанов, оглашая окрестности протяжными звуками, похожими на скрип корзины.
— Вон они, овцы, — указал владелец поселения.
Сперва эти грязные опарыши едва виднелись среди желтой травы, потом зашевелились, двинулись кругом, затопали ногами.
— Суровые животины, — заметил Бойл, — как и ваше предприятие, кстати. Я рад, что за него взялись именно вы, — добавил он, шмыгнув носом, как мальчишка.
— Убедить других в необходимости своих потребностей практически невозможно, — проговорил Фосс. — Считаете ли вы, что вчера ночью были достаточно убедительны, когда пытались объяснить нам свои?
— Я? Что?! — воскликнул Бойл, гадая, не отличилось ли вчера его глубинное «я» какими-нибудь недостойными признаниями или даже действиями. Он подозревал нечто подобное, но вспомнить не мог ничего. — Знаете, ночные откровения сильно разнятся с тем, что человек говорит при свете дня.
Он возмутился и покраснел, тщетно пытаясь восстановить в памяти тот разговор.
— Понятия не имею, о чем вы говорите, — заключил Бойл.
В такое спокойное и благодатное утро Фоссу не захотелось возвращаться к вчерашней беседе.
Тем временем заросшие желтоватой шерстью овцы толклись и бродили кругами. Двое пастухов-аборигенов стояли вдали и не выказывали ни малейшего желания подойти ближе.
— А вон там, полагаю, козы, — указал Фосс.
— Что? Ах да, козы, — ответил Бойл.
Около сотни этих животных собралось на дальнем берегу второго водоема, они карабкались и соскальзывали со стволов поваленных деревьев, тянули шеи за листвой, почесывали рогами труднодоступные места тушки, бодались друг с другом или сонно жевали жвачку. При появлении всадников козы не знали, бежать им или нет, поэтому стояли с улыбками на губах, с вежливым любопытством вглядываясь в лица и в души людей.
— Потомки дикой козы, — довольно сердито сообщил Бойл.
— Возможно, — ответил Фосс, которому козы нравились.
Старая коза смотрела на него так пристально, словно смогла постичь его тайну: он человек лишь обликом. Фосс протянул было руку к тонкой бороде, и коза ринулась прочь вместе с остальными животными, радостно блея и роняя черный помет.
— Пойдемте, — позвал Бойл.
Фермер с удовольствием придрался бы к чему-нибудь и раскритиковал немца, однако тот укрылся под покровом доброжелательности. Возвращаясь домой, Фосс расспрашивал о местной флоре и фауне, причем был безупречно тактичен. На лице его играла ровная улыбка, в уголках глаз собрались добродушные морщинки.
