Повернуть бы время, закрыть, как тот вентиль в печке, чтобы не неслось так вперед, не обгоняло, как летящий огненный змей.
Черт знает что проносилось в моей голове, пока я трогал все рычаги и педали, на пробу изучая нехитрое управление!
Что будет дальше? – нажимал я газ, и вездеход рвался вперед, словно спешил открыть поскорее это невыносимое – дальше…
Мы выехали к морю далеко от лагеря, и я не знал, в какую сторону поворачивать. Я ехал вдоль берега и боялся, что удаляюсь от лагеря. Но вот показалась впереди охотничья избушка, и я вспомнил, как вчера утром Константин вдруг объехал ее вокруг – зачем? Во всех подробностях прошедших дней я буду видеть намеки на то, что в конце концов случилось.
Я остановился у вагончика начальника. Он выскочил вслед за мной к вездеходу, взглянул на Константина и – растерялся. Этот человек, повидавший всякое, не мог поверить, что такое могло случиться именно с Константином. Я вывел его из оцепенения, дернув за руку. «Вертолет, надо вызвать вертолет», – сказал я. Начальник побежал в радиорубку. Майя сбегала за врачом, подходили рабочие – на их лицах я видел непонимание, недоумение. Они готовы были видеть на месте Константина любого другого – мало ли что случается в экспедиции, – но сейчас выглядели как школьники, впервые увидевшие аварию. Они спрашивали меня, я отвечал – про печку, кем-то заправленную бензином, – и чувствовал, что мои слова ничего не объясняют. Не мог же я говорить о том, что Константин изменился за один день, стал другим, и сам мне сказал о конце своей прошлой жизни, что он наконец стал похож на меня? Эти объяснения останутся со мной и, наверное, с Константином.
Врач густо смазывал его лицо какой-то мазью. Я никогда не видел, как снимают маску с умершего, но эта параллель заставила меня вздрогнуть. Я словно отдернулся от этой мысли.
Вертолет прилетел через несколько часов. Майя улетела вместе с Константином.
Она вернулась через неделю – тихая, поникшая. На расспросы отвечала, что Константину сделали пересадку кожи и что врач обещал через месяц его выписать. После своей работы я заходил к ней, помогал разбирать накопившиеся пробы. Работали мы молча, как в читальном зале. Лишь однажды Майя не выдержала и отчетливо мне сказала:
– Он меня прогнал. Я уеду отсюда до его возвращения.
– Вы встретитесь потом, в Москве, – сказал я.
Майя невесело улыбнулась.
Она и правда уехала, как только закончилась промывка.
Начальник уговорил меня работать вездеходчиком – не хватало людей.
Константин вернулся осенью, когда уже выпал снег. Он вышел из вертолета в темных очках, с красным, словно прорезиненным, лицом, на котором застыла кривая ухмылка-оскал. Все поняли, что надо будет привыкать к этому лицу, еще долго вспоминая прежнее.
Вечером мы сидели у него и пили водку.
– Да сними ты эти очки, – сказал я.
– Ничего, пока надо привыкнуть. Прячусь от самого себя.
Я не выдержал и начал говорить о том, что ведь это я хотел зажечь ту печку и уже подходил к ней со спичками…
Константин оборвал меня:
– Я так и знал. Вину свою будешь придумывать. Было бы еще хуже – мы же там вдвоем оставались. Кто бы нас из огня выдергивал?
Он помолчал и вдруг спросил:
– Ходишь на свое место, к зимовью?
– Да нет. Сходил раз, сеть твою снял. Ты же говорил – плохое место.
Он улыбнулся:
– А я вот остаться хочу здесь на зиму. Сторожить. Не хочу пока возвращаться в ту жизнь. Начальник не против – понятливый мужик.
– Да что тут сторожить?
Он посмотрел в окно:
– Ничего. Разве только себя.
– А давай вдвоем?
– Нет, зимой здесь вдвоем нельзя. Совсем разругаемся.
Это «совсем» заставило меня замолчать. Мы допили бутылку, и я ушел спать.
Я улетал последним вертолетом. Радист, закрывая дверь, кивнул на стоящего у своего вагончика Константина:
– А этого забыли?
– Такого не забудешь, – ответил начальник.
Все мужики, прильнувшие к иллюминаторам, заулыбались: им понравилась интонация, с которой были сказаны эти слова.
Лопасти со свистом завертелись, поднимая вокруг вертолета снежную бурю. Я увидел, как Константин снял очки. Не спеша поднялся по ступенькам в вагончик, вынес оттуда карабин и выстрелил вверх.
Я представил, как где-то в море, в исходящую холодным паром воду упала пуля, вошла легко и бесшумно, и единственный маленький круг, захлебнувшись, сомкнулся над ней.
Ночью, сидя уже в самолете, повисшем над светлым полем облаков, я засыпал, думая легко и свободно, как можно думать только во сне: маленький остров, на котором остался одинокий охотник, похожий на меня, плывет где-то рядом, на одинаковом расстоянии.
Я уснул, и слова исчезли, оставив мне свои немеркнущие тени.
Последним рейсом навигации я плыл на теплоходе из Красноярска в Игарку.
К концу второго дня берега раздвинулись так широко, что не стало видно отдельных деревьев – только желто-зеленые разводы лиственниц и кедров покрывали скаты сопок.
