– Как бы два! – в горячности воскликнул Следователь. – Как бы два! А сколько на самом деле… Я этого не знаю.
– Вы говорите, что вина Квардакова доказана?
– Да!
– Мне трудно в это поверить, – осторожно начал Анфертьев. – Очевидно, доказательства имеют значение для суда, я же позволю себе… не поверить. У меня хорошие отношения с Борисом Борисовичем, и я…
– Другими словами, вы сомневаетесь в его вине? Вы что-то знаете? Скажите, помогите следствию… Уж если вы цените свои отношения с Квардаковым, то вы не можете безразлично относиться к его судьбе, вы должны ему помочь, верно?
Такого поворота в разговоре Анфертьев не ожидал. Он помолчал, глядя в пол, перекинув ногу на ногу, исподлобья посмотрел на Следователя:
– А как отнесся к вашим доказательствам сам Борис Борисович?
– У меня такое ощущение, что он все время думает о другом. Мои вопросы словно отрывают его от более важных мыслей… Он как-то спросил меня, допрашивал ли я вас… Потом поинтересовался показаниями Луниной, вашего кассира… Мне кажется, что он не всерьез относится к тому положению, в котором оказался. Как если бы слишком затянулась неудачная шутка, и вот-вот все прояснится и станет на свои места.
Ввели Квардакова.
Борис Борисович был все в том же своем мохнатом пиджаке, но теперь ворс совсем погас, свалялся комьями. Однако вошел он легко, увидев Анфертьева, быстро шагнул к нему и, двумя руками сжав ладонь Вадима Кузьмича, пытливо посмотрел в глаза, словно хотел спросить о чем-то, но так и не спросил. Анфертьев отметил про себя, что Борис Борисович похудел, черты лица его обострились, глаза стали еще ближе друг к другу, сделались меньше, и в них появилась смятенность. Квардаков сел на приготовленный для него стул, уставился в стену прямо перед собой, ожидая вопросов.
– Вадим Кузьмич Анфертьев – единственный человек, который не верит в вашу виновность, – бесстрастно произнес Следователь.
– Да? – живо обернулся Квардаков и посмотрел на Анфертьева с некоторой подозрительностью. – Это правда, Вадим? Но почему ты не веришь очевидному?
– Что очевидно, Борис Борисович? – с чувством произнес Анфертьев и вдруг осознал, что вот эти его слова, произнесенные так сочувствующе, едва ли не самое подлое из всего, что он сделал. Он мысленно усмехнулся своему падению, но не возникло в нем ни раскаяния, ни сожаления. Он начинал привыкать к этому нервному типу с бледным лицом и хорошим галстуком. Хотя прошло больше месяца после происшествия в заводоуправлении, Анфертьев не торопился брать деньги из папки. Но все чаще ловил себя на мысли, что и затягивать с этим делом не следует. Ему стали видеться кошмары, от которых он просыпался, вцепившись пальцами в подушку, – какие-то люди очищали архив, выбрасывали в окно пыльные папки, грузили в грязные машины, вывозили на городскую свалку и там сжигали их. А грузчики были неестественно веселы, они не знали, что ворочается в толстой папке, отчего из-под ее картонок просачивается такой тяжелый стелющийся дым – желтый, зеленый, фиолетовый. Струи его свивались, заворачивались в спирали и походили на галактики, которые Анфертьев видел когда-то в школьном учебнике по астрономии. И эти зеленые, красные, синие вселенные вертелись у него перед глазами, как шутихи в праздничном небе, сталкивались, кружились, возникали и гасли звезды, и миллиарды лет со свистом проносились мимо него, и миры корчились в денежном дыму, рождаясь и умирая в тяжелом воздухе городской свалки… – А что очевидно, Борис Борисович? – с чувством произнес Анфертьев, протянул руки к Квардакову, даже пальцами своими пытаясь послать волны сочувствия и скорби.
– Но столько улик, Вадим! Откуда они?
– Для меня их не существует! – и ответил, и уклонился от ответа Анфертьев.
– Почему? Почему ты им не веришь, если уже я начинаю принимать их, если мне они уже кажутся убедительными?
– Я видел вас все обеденное время. До последней минуты. Мы с вами договаривались ехать в театр. Может быть, для кого-то, – он покосился в сторону Следователя, – эти напильнички имеют значение, но я знаю совершенно твердо – у вас не было времени совершить все это.
– А краска? – напомнил Следователь.
– Неужели она была в бутылке с кефиром? – вскинулся надеждой Квардаков.
– Но я тоже держал ее в руках, – заметил Анфертьев.
– Да, верно… Пока я ходил за деньгами, ты держал ее в руках. И твои руки остались чистыми. Ты был в театре? – спросил Квардаков.
– Был, – кивнул Анфертьев. – Им понравились мои снимки, они сказали, что у меня золотые руки.
– Тебя берут? – спросил Квардаков с таким напряжением, будто для него сейчас не было ничего важнее.
– Берут. Я сказал, что буду с месяц занят… Пока идет следствие. А потом готов отдать себя в полное их распоряжение.
– Ну и слава Богу, – облегченно откинулся Квардаков. – Хоть это удалось. А что Света?
– Нормально. Подписка о невыезде… Мы с ней почти не видимся.
– Почему?
– Не знаю. Она… переживает… От разговоров уклоняется. С ней что-то происходит… Мне так кажется…
– Вы не могли бы мне устроить очную ставку с Луниной? – обратился Квардаков к Следователю.
