– У меня руки замерзли! – оправдывался Юргис, суя руки ей под полушубок.
– Ну, не здесь.
– А где? – заулыбался Юргис, двигая ладони от груди вниз, к бедрам.
– Ээ, хорош!
– Но я не знаю, где греться!
– На батарее грейся, – хохотала Таня, не вырываясь.
– Ты учишься на биофаке?
– Да, мы с тобой почти коллеги.
Юргис не поступил в Бауманский университет, а вопреки, немыслимым образом, сдал в медицинский.
– Ты сама из Москвы?
– Из Москвы? Еще спроси: «С Москвы?» Конечно! Я москвичка! Она обиженно и гордо взмахнула ресницами. – А ты из села Кукуево приехал, не иначе? Акцент кукуевский, чувствую.
– Я из Каунаса.
– Почти угадала.
– Каунас – это город прибалтийской готики!
– А Кукуево?
– Это тебе видней! – они засмеялись.
– То есть ты вся такая столичная?
– Да.
– И папа с мамой?
– Да.
– А в Литве была?
– Я нет, а папа был. И даже часто раньше ездил.
– Ууу? Да что вы?
– Чаще, правда, в Польшу, по диплинии.
– То есть тебя моим заграничным прошлым не завлечь?
– И не пытайся!
– Придется придумать что-нибудь другое.
– Будьте любезны!
«Неглупая, но наглая, и красивая, чертовка».
* * *
Я складываю пазлы из записок, платежек, медицинских направлений, чеков за переводы из издательства. Среди медицинских бумаг случайная:
«Евграфова Василина Федоровна. Множественные пороки сердца, контрактуры конечностей, умственная отсталость. Направляется на исследование головного мозга методом ЭЭГ».
Этот персонаж жизни Мороса мне пока не встречался. Судя по дате – студенческие годы. На обороте рукой Мороса: «Уточнить про трайтовую запись».
* * *
Дарьяша смотрит в окно. Она хорошенькая и сумасшедшая и простая. С черной гривой кудрявых волос, чуть полнее, чем надо в семнадцать лет.
«Этот мальчик с загадочной пачкой бумаг, говорящий порусски с акцентом. Студент-не студент, русский-нерусский, мальчик-не мальчик». Он как будто совсем не смотрел на нее. Дарьяша лохматила волосы, подводила глаза голубым, надевала узкие штаны с растянутым как платье свитером, но он не смотрел и не реагировал.
И даже когда в буфете она передала пирожок, а лак на ногтях был фантастически перламутровый, Виталик даже на миг не задержал на ней взгляда.
Дарьяша пыталась спрашивать о конспектах, о том, как сейчас лучше покупать билеты в Литву, и о том, как поладить с отцом, но быстро поняла, что навязчивость ее глупа и отталкивает, а Ликас, между тем, смотрел на двух совсем других девочек, похожих и противоположных друг другу.
Женя со стрижкой каре нравилась Игорю. Она была хороша, а еще одна ну совсем уж за горизонтом. А здесь, под ногами, таких, как Дарьяша, был пруд пруди.
И эта заоблачная, дальняя Таня, недосягаемый тонкокрылый жаворонок.
* * *
В юности кажется, что начало февраля так далеко от весны. И жить еще, жить до нее.
Вечер прибавившегося дня с легким снегом, и снег этот ложится на горизонтали, превращая их в белые рамки напечатанных фотографий. Как это остро, видеть пары, видеть семьи, видеть в оранжевых окнах замедленный быт. Если лететь в обратную сторону, все уменьшается.
Огонек сигареты – это маленькое окно в быт людей, наполненный радостями, недоступными в юности. И тем приятней сжечь эту горькую аллегорию счастья, бросить ее на снег, и зажечь новую.
Мне ни мести, ни радости.
Дай прожить, как могу.
Здесь из крайности в крайности
Лишь следы на снегу.
Черной жабы не выбрано
Белой розой цвести.
Наша роль уже сыграна —
Это роль травести.
«Она живет на Рижской, и, если приехать туда, может быть, я увижу в окне ее очертания. И как счастлив, наверное, тот, кто видит ее сейчас. И не знает своего счастья».
Ощущение этого несбыточного звало каждый вечер.
Ликас не всегда бывал в университете из-за переводов. Таня тоже не всегда приходила.
Но ведь можно любить и двоих. И как просто это: знакомую Таню, у которой даже жил несколько дней, и совсем чужую и равнодушную Женечку, которая почти не бывала в компаниях.
«Тане просто, это я выбираю между куском хлеба и шариковой ручкой, а Таня в большой квартире с папой и мамой, которые при деньгах». Ликас перепрыгнул через турникет метро. «Домой? Домой или не домой?» Странная смесь бродила в венах. Он был не пьян – одурманен. Обессиленный, но уже на втором дыхании он вышел на «Рижской».
Ветер насквозь продувал его черную курточку, но руки еще были теплые. Ликас подошел к знакомому дому. В окне, где недавно горела светомузыка, было темно. «Остальные окна слева или справа? Справа, конечно! Вон кухня. Там есть слабый свет. Как счастливы те, кто внутри». В этом слабом свете шла драка. Мужчина бил женщину. Ликас пересчитал этажи. Нет, не ошибся. Но это не Таня. Это старая женщина, сутулая, плотная, а мужчина – скорее молодой, чем старый. Может быть, средних лет. Они махали руками долго. Мужчина все пытался схватить ее и ударить по голове. Женщина мощно наступала, размахивая локтями, и кружила по кухне. Странный танец насекомых разных пород, цирковой номер. Ликас замерз и пошел прочь от дома, где увидел совсем не то, что хотел.
В ту ночь ему приснилась Женечка, она ела вишню, а потом потащила его в траву, горячую и черную в темноте.
