Ирреальность ночных форм – необходимое условие существования ночного города как мистерии, в которой с наступлением глубоких сумерек участвует каждый его житель и гость. Растиражированный в открытках и календарях ночной город[236] составляет неотъемлемую часть современного городского мифа. Недаром все большей популярностью пользуются специальные туристические экскурсии вроде «Ночной Рим» или «Ночной Санкт-Петербург». В городские мифы вплетаются образы ночного света, почерпнутые из поэзии и классической литературы, фольклора и кинематографа (такие, как блоковские строки «Ночь, улица, фонарь, аптека/Бессмысленный и тусклый свет…», чаплинский фильм «Огни большого города», повесть Ф. М. Достоевского «Белые ночи» и многие другие).
Ночью и сам «текст» города становится иным – он начинает превалировать над архитектурным пространством, горящие буквы наполняют ночной город обрывками смыслов, накладывают их друг на друга, а перегорая, играют значениями случайно оборванных слов, бросая во тьму загадочные фразы (например, «между москов» как невольная синекдоха «Международного московского банка»). Да и светящиеся окна многоэтажных домов могут – о чудо! – собраться в буквы или символы. Много-этажность и линейность проспектов ночного мегаполиса провоцирует световое «письмо», в котором, словно строки молитвы или сакральные образы, возникают лозунги типа «Слава КПСС» (в советское время на домах-«книжках» Нового Арбата) или яйцеобразные овалы МТС (символы начала мира цифровой эпохи) на виртуальном небоскребе XXI века[237].
При этом подсветка сверху вниз – символический аналог нисхождения священного огня, освя́щающего объект. Подсветка снизу вверх создает иллюзию света исходящего: объект как бы сам излучает сакральный свет. Так выглядит, например, в свете прожекторов собор Василия Блаженного. В туманные ночи на низких облаках даже вырисовываются тени его куполов. Точно так же подсвечиваются многие банки. И американская Статуя Свободы. Интересно, что Кремлевские стены освещены ровно, как будто этот свет есть их объективно существующее имманентное качество. А церкви и колокольни часто освещены изнутри, являя вовне как бы внутренний свет, подобный свету лампады. Таким образом, подсветка становится способом симулятивной сакрализации объекта и ритуализации ночного бытия. Именно поэтому в рекламных репрезентациях ночного города используется преимущественный ракурс сверху, город предстает с высоты, полный огней. И часто его освещают (то бишь освящают) лучами света, падающего сверху от рекламируемого предмета (например, пиво Tuborg или Miller).
Нельзя не заметить насыщенности ночного города красным светом: светофоры, стоп-сигналы, фонарики ограждений, вывески, реклама, электронные табло придают городской ночи тревожный и одновременно завораживающий оттенок. Красные всплески коллективного подсознательного, связывающего ночь с неистовой и преступной страстью и кровавыми расправами. Известные вербальные референции по этому поводу – улица красных фонарей и метафора «неоновые джунгли». Автор сам лично видел, как в красном свете ресторанной вывески лужа от недавнего дождя казалась настоящей лужей крови, а из нее по темному мокрому асфальту уходили «кровавые» следы мужских ботинок… А на Поклонной горе в Москве по ночам брызжут красные, словно кровавые, фонтаны.
Необходимо отметить, что «ритуальные» огни ночного мегаполиса представляют собой (пост)постмодернистский экшн и, тем самым, концептуальный фрактал современной культуры, главным содержанием которой является игра и зрелищность. Общество спектакля, как назвал современный социум Ги Дебор[238], воспринимает, в первую очередь, перформативную сущность ритуала, особенно его интерактивную часть. В современном мегаполисе ночная «повседневность», или «повсенощность», теряет признаки обыденности, но, одновременно, и метафизическую семантику обрядности, превращая все в театральный перформанс – то случайный хэппенинг, то специальное представление[239]. Городские огненные мистерии – это, в первую очередь, ритуалы зрелища, обряды соучастия в посюсторонней коллективной радости[240], и чем более яркие, тем более десакрализованные.
И сам город видится уже как сцена, дома как декорации, прожектора как огни рампы. Словно телевизионные софиты, ослепляют горожан мелькающие блики рекламных экранов. Ядовитый ярко-фиолетовый или густо-оранжевый свет ночных клубов и казино заливает улицы, помещая прохожих на сцену постмодернистского представления или древнего ритуала. Свет уже не только падает сверху – он как родник, бьет снизу, из-под асфальта. Тротуар превращается в театральную рампу, только подсвеченная тропинка ведет уже не за кулисы: посетитель вступает не просто в сумрачную подворотню и не просто в преддверье еще одного полночного хэппенинга, но на территорию ресакрализованного мистического опыта (пост)постмодернистской культуры.
