Раньше, когда мать пристально и неукоснительно следила за ним, винные возлияния отцу удавалось совершать, только предпринимая побеги в город. За них ему приходилось расплачиваться унижением, перенося молчаливое и длительное презрение матери. Теперь же, когда он ежедневно и совершенно беспрепятственно мог опускаться в подземный рай, отец все реже и реже стал убегать из дому. По сути дела это уже нельзя было назвать и побегами, потому что никто его не удерживал. Прошло недели три, отец и с нами стал реже играть, как-то замкнулся в себе и помрачнел. Можно было подумать, что он сердится на то, что никто не обращает внимания на его порок, теряющий таким образом свою притягательность. Строгость поведения, которой требовали от него сан и особенно мать, бывшая непреклонной в этом отношении, была совершенно несовместима с его характером, и он, зная это, относился к нему, как к неудобному платью, и только и искал малейший предлог, чтобы сбросить его. Но и оживление его было каким-то неестественным. Очень часто, когда он, играя с нами, пытался быть веселым, нам казалась странной его веселость. Поэтому у нас было смутное ощущение, что мы совершали что-то недозволенное, когда смеялись вместе с ним над его рассказами. Мне кажется, что мать тоже почувствовала это и потому весьма неодобрительно смотрела на его сближение с детьми. Мрачное настроение отца казалось нам очень забавным, и мы смеялись над ним. И первой была я: после того как отец, освобожденный от материнской тирании, сблизился с нами, детьми, я вообразила, что могу считать его своим приятелем, и стала с ним фамильярной. Как-то раз, когда мы были вместе, я схватила лист бумаги и быстро набросала карикатуру, изобразив отца в коротеньких штанишках и с огромной головой. Снизу я подписала: «Гусар Пуфи». (Гусар Пуфи — это был знаменитый венгерский комический киноактер, маленький, смешной человечек.) К моему и к нашему всеобщему удивлению, отец прореагировал на это совершенно неожиданно: он очень больно ударил меня и запретил две недели выходить из дому. Меня это потрясло. Он никогда никого не бил, с тех пор как я его помнила, он избегал даже грубых выражений. Надо сказать правду, дня через три он простил меня и снял свой запрет, но меня скорее удивило, чем напугало, это его наказание. С тех пор я уже несколько иными глазами смотрела на своего отца, и ни его забавная манера вести себя, ни его теплое доброжелательство уже не вызывали у меня смеха, мне уже не казалось, что я нахожусь под ласковым крылышком доброй клушки. Я теперь смотрела на него как бы издалека, стремясь уловить, был ли этот жест в отношении меня действительно случайностью или за ним скрывалось нечто иное, внушающее беспокойство. Поэтому-то я и была одной из первых, кто узнавал все новости в доме. Потом я даже испытала к отцу некоторую признательность за эту увесистую пощечину, которая научила меня наблюдать сначала за ним, а потом и за всем остальным. И что самое странное: эта пощечина, первый и единственный случай, когда меня посмели ударить, больше возбудила мое любопытство, чем поразила! Благословенная пощечина! — засмеялась Франчиска.
— Некоторое время, правда, совсем недолго, отец ходил мрачный, замкнутый, нахмуренный, что было вовсе ему не свойственно. Но, как и раньше, когда никто не препятствовал его походам в подвалы епископии, не упрекал за то, что он впадает в детство, так и теперь никто не замечал его странного поведения.
Потом он неожиданно стал снова ходить на мельницу, чего давно уже не делал. Сначала он заглядывал туда изредка, затем стал приходить ежедневно. Безразличие, которое он проявлял к делам, и особенно к делам жены и Вирджила Петрашку, было настолько всем известно и не подвергалось никакому сомнению, что оба любовника, таскавшие каждый день мешки с золотистой кукурузной мукой, истолковали в конце концов эти посещения как запоздалое проявление ревности. Когда отец приходил на мельницу, он чувствовал себя несколько неловко, веселость его была наигранной. Он обычно извинялся, что мешает работать, но сам никогда не помогал, даже когда видел, как его жена, женщина столь утонченная, благородная и умная, таскает мешки, то поднимаясь, то опускаясь по деревянной лесенке, которая вела к засыпному ящику, или вступает в унизительный спор с хитрыми и грубыми мужчинами. Он обычно стоял в стороне, прислонившись к стенке, разговаривал или просто смотрел вокруг с каким-то отсутствующим выражением лица. Не знаю, почему это матери и Петрашку показалось, что он ревнует? Правда, им нужно было как-то объяснить его частые визиты на мельницу.
Наведываясь почти ежедневно, отец как бы испытывал удовлетворение, что он исполнил обязанность ревнивого мужа. Сколько бы времени он ни проводил там, он даже не приближался к любовникам и ни во что не вмешивался. Петрашку относился к нему по-прежнему дружески, а мать — с обычным плохо прикрытым пренебрежением. Впрочем, она пыталась скрыть это пренебрежение в присутствии Петрашку. Со временем они стали привыкать к отцу, находя естественной его мягкость и безликость.
