Господин Пенеску вставал около девяти часов и с утра исчезал часа на четыре (потом я узнала, что он эвакуировался со всем министерством), домой он возвращался раньше меня. После обеда он ненадолго засыпал, потом сидел в библиотеке. По вечерам прогуливался по парку, реже с епископом, чаще всего с нами. Раз или два в неделю он до позднего вечера задерживался в городе. Когда прошла первая неделя и господин Пенеску освоился, он сблизился с Марией, одной из моих старших сестер. Хотя он вел себя весьма сдержанно, все это заметили сразу же и, может быть, даже раньше него самого, потому что он был в центре внимания. Не знаю почему, но мне казалось, что, узнав об этом, все облегченно вздохнули, хотя само собой было понятно, что Пенеску не захочет жениться на дочери простого протопопа (это был чин, который общество даровало моему отцу в благодарность за то, что он согласился жениться на племяннице епископа).
Пенеску стали сажать за столом рядом с Марией, их оставляли по вечерам вдвоем в парке и даже на самое Марию стали смотреть другими глазами. Все это делалось так явно, вызывающе, так торопливо и грубо, что мне, сама не знаю почему, казалось, будто устраиваются похороны. Хотя было совершенно ясно, что происходит нечто постыдное, все, а особенно мои родители, притворялись довольными, облагодетельствованными, и у меня было такое впечатление, что они где-то про себя, втайне, действительно были довольны. Я тогда обладала тонкой интуицией и часто вспоминала сказочного дракона, который ежегодно требовал от жителей какого-то города человеческой жертвы. Сколько бы я ни читала эту сказку, каждый раз меня охватывала дрожь и я всегда представляла себе, каким великим должно было быть горе людей, которые ежегодно вынуждены были приносить в жертву человеческое существо. В то время мне впервые пришла мысль, что если эти люди были похожи на тех, среди которых росла я, то они должны были из страха притворяться счастливыми, а под этой личиной притворного счастья они скрывали удовлетворение тем, что им так дешево удалось откупиться. Но в сказке по крайней мере не говорилось, что дракон был не только сильнее людей, но и хитрее их!
Короче говоря, в течение трех недель Пенеску все настойчивее и настойчивее ухаживал за Марией. Мария, как и другая моя сестра, Сесилия, была совершенно безликим существом. В то время ей минуло девятнадцать, но так как шла война, она не поступила в университет, а занималась тем, что без всякого разбора с сосредоточенным упорством глотала нудные романы. Когда появился Пенеску, то она, подражая матери, изменилась до неузнаваемости. Это настолько поразило меня, что я подумала: если для моей матери в этой изменчивости был какой-то смысл и ее преображение преследовало вполне осознанную цель, то Мария сделала это совершенно инстинктивно и сама испытывала удивление. Так покорные овцы прыгают в пропасть за бараном, вожаком стада. На краю такой же пропасти была теперь и Мария, прогуливаясь в сумерках рядом с Пенеску по аллеям большого парка. Пенеску, казалось, был очарован ею, ее нарядами, ее смехом, ее жестами, ее искусно разыгранной женственностью. Все это напоминало мне восхищение зрителей, приветствующих аплодисментами каждое движение актера и не подозревающих, что все его обаяние создано холодной и невидимой рукой режиссера. Я не знаю, почему Пенеску предпочел Марию Сесилии, ведь они, по крайней мере насколько я помню, были похожи одна на другую как две капли воды. Сесилия, как и Мария, во всем копировавшая мать, тоже расцвела с появлением у нас в доме Пенеску. (Я и впоследствии наблюдала, как сильная личность, словно магнитом, притягивает к себе безликие персонажи, существование которых также необходимо хотя бы для того, чтобы обнаружить эту магнетическую силу.) Однако, как я помню, Сесилия по сравнению с Марией была немного ханжой и вела себя подчеркнуто сдержанно и сурово. Я подозреваю, что все это она делала в пику Марии, которую уважали в семье за ее страсть к чтению (Сесилия не могла долго держать в руках книги). Возможно, что именно эта анемичная склонность к религии, которую выражала Сесилия, и показалась Пенеску менее привлекательной, чем томная меланхолия Марии. Заметив, что ей предпочли сестру, Сесилия проявила взрыв религиозного энтузиазма, восхищаясь нашим дедом-епископом, который даже и не подозревал, насколько сложными могут быть пути зла в этом мире.
