— Ты опять не отвечаешь? — продолжала она. — Или молчание у тебя имеет особое значение? Может, оно служит ответом? Хорошо, — быстро приняла она решение. — Мне все равно, что означает это молчание, на которое я все время натыкаюсь. Я заставлю тебя радоваться тому, что ты находишься рядом с умным человеком… Да, да, — подтвердила она, выкладывая из камешков длинный изгибающийся хвост какого-то странного доисторического животного. — Я буду разговаривать с тобой, не претендуя на то, чтобы услышать твой голос или увидеть выражение твоего лица. Может быть, ты молчишь из-за какой-то слабости, из-за страха. Ну, хорошо, я тебя заставлю пережить радость оттого, что ты находишься рядом с сильным человеком. Я сильный человек! Я буду отвечать вместо тебя, отвечать по-настоящему, более того, я буду воображать и жесты твоих рук, и неожиданные улыбки, и резкие повороты головы… Хочешь, попробуем эту игру? — Франчиска резко повернулась к нему, и он ей ответил ласковой улыбкой, словно ребенок. В парке стемнело и человеческих силуэтов, мелькавших повсюду, стало еще больше, словно они набежали со всех сторон в этот узкий парк, разлинованный по сухим канонам геометрии, с аллеями, залитыми толстым слоем асфальта, с вытянутыми в одну линию деревьями, подстриженными в виде огромных зеленых шаров. Зажглись многочисленные фонари, развешанные среди деревьев и вдоль низкой изгороди, увитой ползучими растениями, и их свет, просачивающийся сквозь зеленую прозрачную листву, придал парку какой-то анемичный вид.
— Здесь почти неприлично, — проговорила Франчиска, поднимаясь с камни и оглядываясь вокруг. — У меня такое ощущение, что все здесь создано для того, чтобы скрыть постыдную страсть, которая имеет весьма ограниченное право на существование.
Они вышли из парка и пошли вверх по бульвару, запруженному народом. Вверх и вниз мчались трамваи с таким грохотом, словно распахнулись двери кузнечного цеха; устало и безнадежно сигналили машины, на которые толпа не обращала никакого внимания, переплеснув за границы обоих тротуаров, двигаясь в широких лучах света, лившегося из витрин, окон ресторанов, от кинореклам. И никто не замечал над головой крутого фиолетового купола неба. Выстояв длинную очередь за билетами, они попали в кино. В зале они стали свидетелями маленького происшествия: две женщины поссорились между собой. Одна из них, неведомо из-за чего, дернула за ухо мальчишку лет девяти, а мать, вступившись за своего ребенка, награждала ее такими эпитетами, которые по своей грубости далеко превосходили физическое наказание, доставшееся шалуну.
Шел французский фильм, имевший успех у широкой публики благодаря пикантным любовным сценам. В зале было очень жарко, тесно, многие стояли, прислонившись к стенам, громко комментируя происходящее на экране. Килиан шумно дышал, все время ерзал на стуле, который под его тяжестью раздражающе скрипел. Все это нервировало Франчиску. Несмотря на жару она была неподвижна и спокойна. В двух трагических захватывающих эпизодах публика громко смеялась, смеялся и Килиан, из-за чего Франчиска почувствовала вдруг к нему острую антипатию. Ее молчаливая неприязнь была настолько велика, что Килиан ощутил ее и перестал смотреть фильм.
— Я хочу уйти! — неожиданно заявила Франчиска.
Не дожидаясь его ответа, она поднялась и вышла, заставив весь ряд подняться на ноги. Килиан последовал за ней, не понимая, что произошло, и намереваясь тут же вернуться обратно. Когда они вышли на улицу, он с удивлением увидел, что Франчиска улыбается.
— Я думала, что ты останешься, — сказала она, — потому так быстро и вышла. В воздухе как будто пахло кровью. Ты этого не почувствовал?
Теперь они спускались по бульвару вниз и скоро оказались у здания юридического факультета. Килиан пригласил ее в маленькую закусочную, называвшуюся «Факультетский буфет». Войдя в помещение, они оказались в той же удушливой атмосфере, из какой только что вырвались. Все столики были заняты, с трудом отыскали они место в глубине помещения на некотором возвышении, отделенном от остального зала балюстрадой, куда нужно было подняться по деревянным ступенькам. Здесь расположилась целая семья: отец, мать и две девочки, четырех-пяти лет, но они вскоре ушли, оставив Франчиску и Килиана почти одних. Остался только бедно одетый старик, сидевший за их столиком. Он пил цуйку и изредка поглядывал на них маленькими желтыми глазками. Килиан хотел заказать вина и закуску, но Франчиска так категорически произнесла: «Ром!», что он чуть не расхохотался.
Обслуживала их очень красивая женщина славянского типа, немного полноватая, со светлым, словно луна, лицом, большими блестящими глазами и мягкими волосами цвета старого меда. У нее была мягкая плавная походка, и она двигалась между серых столиков, за которыми сидели потные тяжелые лица, квадратные и ромбовидные, словно высоко поднятая икона.
— Что за народ собрался здесь! — заметила Франчиска, глядя с возвышения вниз. — Все в каком-то напряжении, будто охвачены паникой…
