«Просто-напросто не хочу! — сухо ответила она. — После того как ты больше года уклонялся от всяких разговоров и от ответственности, твой интерес к мельнице выглядит очень странно».
«Но все так хорошо складывается! — продолжал отец жалобным голосом, словно ребенок, оказавшийся лицом к лицу с нелепым запретом. — Мезинка продает крупорушку…»
«Это еще неизвестно!» — сухо, но не без ехидства проговорила мать.
«Ну и что? — настаивал отец. — Завтра я найду в городе по крайней мере пять крупорушек! А если не найду, сяду в поезд и привезу из Т.» — Т. был большим городом, крупным торговым центром.
«Не нужно мне ничего», — отвечала мать.
«А мотор легче всего достать…»
«Крупорушка, мотор, расширение помещения, цементный пол, новая электропроводка, испытания мотора! — ровным сухим голосом перечисляла мать. — Откуда взять денег?»
«Я чувствую, как у меня засыхают мозги! — безнадежно проговорил отец. — Порою я тебя совсем не понимаю, словно я идиот, как будто я тебя ни разу в жизни не видел. — Последовала короткая пауза, после которой я вновь услышала шаги, более резкие, чем раньше. — Войкулеску…» — начал отец кротким, спокойным тоном, но его тут же оборвала мать:
«Не хочу даже слышать ни о каком займе в банке! Раз и навсегда!»
«Тогда надо с
«Нет! Я не хочу никаких сплетен!»
«Не хочу! Не хочу! — передразнил ее отец, пытаясь рассмешить, но засмеялся он один. — Есть еще один выход! — сказал отец и, выждав некоторое время в надежде, что мать что-то скажет, продолжал: — Поговорим с Рихтером. У Рихтера есть деньги!»
«Рихтер? — с презрением переспросила она. — Да он рад-радешенек, что избежал разорения».
«Нет, это не совсем так, я разговаривал с ним месяц тому назад… — Здесь отец умолк. Я представила себе, как мать смотрит на него. Он никогда не выдерживал ее холодного, презрительного, непреклонного взгляда. Мать ничего не ответила, и отец нерешительно продолжал: — Рихтер — прекрасный механик, он известный человек, у него есть деньги, он говорил, что продал мельницу, у него было две, он оставил себе старую, теперь он ищет, кому бы продать привод. Это нечто вроде мотора, который закрепляется на толстых брусьях, чтобы его можно было перевозить на телеге прямо на ток. — Отец, видимо, хотел более подробно объяснить, как выглядит рихтеровский привод, но не встретил поддержки и замолчал. — Если пригласить Рихтера в компаньоны, — вновь заговорил он через некоторое время, — у вас все пошло бы гораздо легче».
«А мы не хотим, чтобы было легче», — неожиданно заявила мать все тем же сухим и презрительным тоном.
«Ты просто с ума сошла! — воскликнул отец громко, на весь дом. Но мать ничего не ответила, и наступило молчание. Потом я вновь услышала шаги, они приблизились к постели, и до меня донесся жалобный, умоляющий голос отца: — Анишоара! Аникуца, Ануца, любимая моя, королева моя, ангел! Что с тобой? Почему ты отворачиваешься? Чего ты действительно хочешь? Я кричал, да, я кричал, но ты свела меня с ума, я чувствую, как раскалывается голова! Прости меня, прости, ради бога! Делай что хочешь, ты ведь знаешь, я во всем послушен тебе, до того, что даже презираю себя, сам себя ненавижу! Почему ты отнимаешь руки? Тебе противно, что я целую их? Если тебе противно, — послышался его легкий, какой-то липкий смешок, — я могу их лизать, как собака! Аникуца, ангел мой, дорогая, почему ты отворачиваешься? Дай мне, дай твои руки…»
В каком-то страхе я заткнула уши, не желая больше ничего слышать. Я ничего не понимала и была совершенно одинокой в полной темноте, которую прорезала лишь полоска света под дверью в спальню, откуда доносились голоса. И голоса эти принадлежали двум людям, которые защищали меня от той гигантской, чудовищной угрозы, имеющей какую-то аморфную и холодную, ужасно холодную форму, которая зовется жизнью и перед которой я чувствовала себя такой безоружной, такой бессильной. И вдруг эти голоса покинули меня, куда-то унеслись с невероятной скоростью. Прошло всего несколько секунд, а там, за дверью спальни, за этой белой крашеной доской уже были не мои родители, чьи черты лица и оттенки голоса вошли в мою плоть и кровь раньше, чем я произнесла первое слово, а совсем чужие люди, которые ненавидели друг друга, взаимно унижали и препирались самым пошлым образом.
Зажав уши ладонями, я лежала долго-долго, пока под дверью не исчезла полоска света. Я лежала, приподнявшись на локтях, и зажимала ладонями уши.
Когда я открыла уши, мне показалось, что тишина звенит. Усталая, я вытянулась в кровати и попыталась заснуть, но среди той тишины и спокойствия, которые охватывают человека перед сном, я различала какой-то шум, словно где-то скреблась мышь. Подняв голову, я прислушалась. Мышиный шорох, казалось, то нарастал, то удалялся. Но вот я различила какой-то торопливый шепот, прерываемый короткими паузами. И вдруг меня осенило, и я замерла, словно пораженная шоком: они, находившиеся за дверью, занимались любовью!
