Под закрепленным колышками брезентом он нашел семь каноэ, спасательных жилетов, шлемов и весел.
Здесь оказались и пайки, и складные горелки, и маленькие канистры — все необходимое. Палатки не было, но под брезентом, натянутым на раму из весел и прижатым по краям камнями, хватило места для всех.
Поев, они развели костер из плавника, просушив для растопки — идея Натаниеля — щепки над горелками.
— Нет карты, — сказал Тарьян. — Они не оставили нам карты. Как мы должны искать Джеймсей?
— Вдоль цепи островов, — сказал Натаниель. — Они тянутся непрерывно, а если мы будем держаться с подветренной стороны, они прикроют нас от ветра и самого сильного волнения. Потом будет примерно миля по открытому морю точно на юг — и Джеймсей.
— Ты знал, — обвинила его Шарлотта. — Ты заранее знал задание и подготовился.
— Нет, — сказал он.
— Ты просто случайно запомнил карту, так, что ли?
Он пожал плечами:
— Наверное, так. Я смотрел карты на шхуне… — Этого было вполне достаточно: он запомнил их с первого взгляда, а забывать не умел. То, что он выучил, навсегда оставалось с ним. — Пустой трюк. Полезный, но пустой.
— Вроде тебя, значит.
Он взглянул на нее, увидел в ней досаду и гнев, уже знакомые по игре в шахматы. С картами эмоций было то же самое: однажды выученное не забывалось.
«Увы», — подумал он и стал смотреть в огонь, где самые жаркие языки были зелеными от соли.
Спавший почти без укрытия, дальше всех от стенки, почти не касаясь других, почти отдельно, он не счел себя обязанным, проснувшись, оставаться с командой, сбившейся вместе во сне. Он выкатился из-под навеса, встал на ноги и ушел к волнующемуся морю. Ветер жестоко кусал его сквозь мокрую одежду, но он радовался холоду и жалящим лицо брызгам.
Глядя в темноту, где волны с шипением разбивались о камни, он не увидел и не услышал ее, пока она не подошла совсем близко и не тронула его за плечо.
Жозефина, конечно, капитан команды, главный игрок: неплохой выбор в конечном счете, учитывая, что, окажись главным он, любая команда пребывала бы в состоянии непрерывного бунта. Начинай с нуля, учись быстро: уроки по психологии лидерства никогда не пойдут впрок такому, как он, — так бы он и сказал им, если бы мог заставить их слушать. На случай, если они сделают новую попытку.
— Помнишь, — сказала Жозефина, с отвращением выдавливая слова, — что он сказал за завтраком насчет спать друг с другом? Если это на пользу команде.
— Да, — настолько бесстрастно, насколько было в его силах, ответил он.
— Ну, я об этом думала. Я думала, все, что сделало бы тебя одним из нас, стоило бы того… Но ведь ничего не выйдет, да?
— Не выйдет, — согласился он тем же тоном. Так же отчужденно.
— Для этого уже поздно.
— Да.
Уже давно было поздно, с его первой недели в лагере. Хотя он и начал с нуля, публично состязаясь с остальными.
— Ты… искусственный, — сказала она, пытаясь что-то прояснить для себя. — Тебя сделали лучше нас. Вот в чем дело.
— Нет. Не важно, как я получился. Я такой же настоящий, как вы. Не иной.
— Лучше — это иной. Произведение искусства, да? Настоящий — может быть, но людям трудно мириться с реальностью, когда ее слишком много. Понимаешь?
— Да, — сказал он, сгибаясь под грузом знаний, под грузом реальности.
— Ну и вот. Наверно, ничего не изменилось.
— Наверно, нет.
Никогда ничего не менялось и не изменится.
Ему показалось, что она кивнула в темноте, как будто перехватила его мысль, а потом зашагала к спящей команде. Остановилась, снова обернулась и спросила:
— Ты знаешь Гойю?
Он улыбнулся, коротко и быстро, и убил улыбку прежде, чем заговорил, чтобы она не расслышала улыбки в его голосе.
— El sue~no de la raz'on produce monstruos, — сказал он.
— Да. Так и есть. Не забывай этого.
И она скрылась, а он впервые в жизни остался в неуверенности, в смятении. «Сон разума порождает чудовищ» — это было бесспорно, было постоянной темой его жизни. Но он не мог решить, обвиняла она или оправдывалась.
Они отчалили с первыми лучами солнца. Чтобы добраться до Джеймсея к вечеру, предстояло выложиться в полную силу. Держались с подветренной стороны от цепи островов и гребли в постоянном ритме, и тут наконец Натаниель получил возможность обманывать себя, как будто наблюдая со стороны, как будто не был самим собой, хоть и не был никем из них. Он мог точно выдерживать ритм и согласовывать силу гребка с остальными, держаться на своем месте и притворяться таким же, как все.