Ее волосы снова сияли красотой, перестав быть свалявшейся тусклой массой, к которой я привык за последнее время. Свежая косметика — будто нанесена только что; губы, по внешнему краю немного темнее, сжаты неплотно, чуть приоткрывая теплую, розовую изнанку; зубы больше не обесцвечены, они опять светятся здоровой белизной. И ее глаза. Они восхитительны.
Меня качнуло к ней.
Она грациозно отступила в сторону, поддержав меня под руку. Мое лицо оказалось совсем близко от ее лица, я всматривался в него, стремясь задержать мгновение. Здесь ведь нет ничего предосудительного, не так ли?
— С вами все в порядке? — спросила она.
Она была так похожа на Карен, что мне пришлось стиснуть пальцы в кулак, чтобы удержать их, не дать погладить мягкую, тонкую жилку на ее виске, как они делали много, много раз. Ей всегда нравилось это. И мне, верно, тоже; это было так давно, что я почти забыл.
— Простите, — выдавил я. Одернул полы пиджака, пригладил волосы, поднятые дыбом воздушными потоками, веющими вокруг кроватей. — Я не очень хорошо себя чувствую.
— Понимаю.
Неужели?
— Меня зовут Эмили Рихтерхаузен, — проговорила она.
Я выпрямился и представился. Если она и видела меня в запретной зоне, то ничего не сказала. Но тогда ее быть здесь не могло. Я бы заметил.
— Родственник? — спросила она.
— Жена.
— Она… она тут давно?
— Да. Извините. Если позволите…
— Вы уверены, что с вами все нормально? — Она преградила мне путь. — Я могу принести вам чашечку кофе, ну, знаете, из автоматов. И себе взять тоже. Или глоток воды.
Ясно было, что она хочет поговорить. Ей это было необходимо. Возможно, и мне тоже. Я почувствовал, что мне нужно объясниться и исчезнуть, прежде чем она догадается о моих планах.
— Вы часто приходите сюда, Эмили?
Глупый вопрос. Я точно не видел ее тут раньше.
— У меня здесь муж, — сказала она.
— Понятно.
— О нет, он не один из… них. Пока нет. Он в интенсивной терапии. — Миловидное лицо исказилось. — В коме. Уже неделю. Говорят, сознание может вернуться. Один из врачей так сказал. Сколько это может продолжаться, вы не знаете?
Я подошел с ней к скамье в зале ожидания.
— Несчастный случай?
— Сердечный приступ. Он ехал на работу. Машина вылетела на встречную полосу. Это было ужасно. — Она шарила в карманах, нащупывая носовой платок. Я дал ей свой. — Сказали, чудо, что он вообще выжил. Видели бы вы автомобиль. Нет, не нужно вам его видеть! Никому не пожелаю увидеть такое. Чудо.
— Что ж, — сказал я женщине, стараясь ее утешить, — насколько я понимаю, «обычных» случаев комы нет. Кома может длиться бесконечно, пока не произойдет смерть мозга. Но до тех пор всегда есть надежда. Однажды я читал о молодом человеке, очнувшемся после четырех лет. Который тут же спросил, пропустил ли он домашнее задание. Вы, наверное, слышали…
— Смерть мозга, — повторила женщина, с трудом выговаривая слова.
Я заметил, что она содрогнулась.
— Таково последнее распоряжение Верховного суда. Но даже тогда, — быстро продолжил я, — надежда остается. Помните девушку из Нью-Джерси? Она все еще жива. И может выйти из комы в любой момент. — Я лгал. — Есть и другие вроде нее. Их, в сущности, очень много. Почему…
— Значит, надежда есть, да?
— Уверен, — заявил я, насколько мог искренне.
— Но если, — сказала она, — предположим… Что на самом деле происходит потом? Как это работает? О, я знаю об Акте поддержания и культивации. Врачи объяснили все еще в самом начале, просто на всякий случай. — Она оглянулась на отделение коматозников и вздохнула, глубоко и неуверенно. На самом деле ей ничего не хотелось знать. Только не сейчас. — Выглядит так мило и чисто, верно? Они еще могут оказать огромную услугу обществу. Почки, глаза, даже сердце. Это чудесно. Да?
— Это замечательно, — согласился я. — Ваш муж, он подписал бумаги?
— Нет. Он всегда отмахивался. Уильям никогда не любил думать о таких вещах. Он не верил, что можно накликать несчастье. Теперь я желаю только, чтобы он сумел поговорить со мной об этом, пока еще есть время.
— Уверен, до этого не дойдет, — немедленно отозвался я. Вид ее слез терзал мне душу. — Вот увидите. Все шансы на вашей стороне.
Мы сидели бок о бок в тишине, когда из лифта аккуратно выкатилась уборочная тележка из нержавеющей стали, проехав мимо нас в сторону зоны наблюдения. Я не мог не обратить внимание на особый запах кожи женщины. Весенние цветы. Как же это не похоже на больницу, где надо всем висят облака дезинфицирующей вони, которая мало-помалу впитывается в самые поры твоего тела. Я осторожно изучал женщину: крохотные, прелестные ушные раковины, кровь быстро и так естественно пульсирует под здоровой кожей. Где-то заурчал электронный ионизатор воздуха, и в конце коридора глухо зазвенел сигнал вызова.
— Простите меня, — снова заговорила она. — Мне не следовало бы спрашивать, но… Расскажите мне о вашей жене. — Женщина повернулась ко мне. — Не странно ли это? — Нас разделяли считаные дюймы. — Так утешительно поговорить с тем, кто понимает. Не думаю, что врачи по-настоящему понимают, каково нам, тем, кто ждет.
— Им не понять, — кивнул я.