Его планы не были построены исключительно на песке. В Советском Союзе происходили некоторые изменения, которые, казалось, предвещали будущие кардинальные сдвиги: был распущен руководимый Москвой Коминтерн, а песня «Интернационал» перестала быть советским гимном; Сталин принял иерархов Русской православной церкви, после чего прекратились нападки на церковь и религию. Поговаривали, что после войны будут распущены колхозы, восстановлена мелкая частная собственность в городах (она действительно существовала непродолжительное время на территориях, освобожденных от оккупации), создана вторая партия и т. п.
Правда, наиболее умудренные американские государственные деятели, знакомые с советскими реалиями, полагали, что после войны внутриполитической курс будет резко ужесточен и Сталин предпримет максимум усилий для дальнейшего расширения своей империи.
Еще в начале 1943 года Рузвельт получил меморандум Уильяма Буллита, в свое время бывшего послом США в Москве, который писал, что СССР «осуществит коммунизацию» Восточной Европы, если США и Великобритания не воспрепятствуют этому
Рузвельт пригласил Буллита к себе. В беседе дипломат высказал мнение, что, пока США будут заниматься тихоокеанскими и японскими делами, Сталин приложит усилия, чтобы закрепить за СССР позиции в Европе после поражения Германии. Буллит рекомендовал президенту пригласить советского лидера в Вашингтон или на Аляску и жестко потребовать от него обязательства отказаться от аннексии европейских стран в любой форме. В противном случае следовало сократить помощь СССР и отказать в послевоенном займе на восстановление. Дипломат также поделился соображениями о целесообразности вторжения американских войск на Балканы, которую, как мы помним, поддержал не Рузвельт, а Черчилль.
Сходные мнения циркулировали на страницах американской прессы. Из Москвы поступали сведения о том, что советская пропаганда принижает вклад западных союзников в борьбу против общего врага. В центральной печати СССР было опубликовано провокационное стихотворение Алексея Суркова о консервных банках с надписью «USA», валяющихся на прифронтовой дороге возле убитого повара. А далее поэт буквально причитал:
Подобные выражения неблагодарности, тиражируемые миллионами экземпляров и провоцировавшие враждебные чувства к союзнику, разумеется, весьма скрупулезно регистрировались посольством США, прежде всего теми его сотрудниками, которые воспринимали союз с СССР в качестве «странного альянса» (так называлась вышедшая после войны книга американского военного атташе в Москве Джона Дина{616}).
Справедливости ради надо сказать, что подобные настроения — правда, в значительно более спокойных тонах — были отражены и в публикациях британских газет, утверждавших, что США заинтересованы в том, чтобы Англия была обескровлена, а Америка в последнюю секунду выступила в качестве спасителя{617}.
Мнение Буллита и донесения из Москвы какое-то влияние на Рузвельта оказывали, но он продолжал возлагать чрезмерно большие надежды на добрую волю советского лидера. Жесткие суждения Буллита Рузвельту явно не понравились, и в последующие годы он игнорировал старого дипломата. Халл попытался привлечь того к работе, назначив, например, чрезвычайным послом по делам Африки и Среднего Востока, но на его меморандуме Рузвельт написал издевательскую резолюцию: «Почему не послом в Саудовскую Аравию?»{618} Такой пост фактически означал бы полное отстранение Буллита от реальных политических дел.
В американо-советских отношениях этого времени немалое место занимал польский вопрос. Речь шла о территориях, захваченных СССР в 1939 году и затем включенных в состав Украинской и Белорусской республик, о взаимоотношениях с польским эмигрантским правительством, находившимся в Лондоне, об обнаружении немецкими оккупантами летом 1942 года в Катынском лесу под Смоленском массовых захоронений польских военных, расстрелянных советскими спецслужбами в мае 1940-го.
