Иван Франко, записной рыбак, целыми днями, если только не шел дождь, ловил рыбу, расставлял на Сане переметы, разные сети, забрасывал в воду отраву для рыбы, бродил с неводом по реке, вылавливал рыбу из-под камней прямо руками —одним словом, в рыбной ловле находил величайшее удовольствие и если с самого утра ловил и ничего не поймал, то все-таки после полудня снова выходил на лов. Точно так же после дождя спозаранку схватывался и отправлялся в лес за грибами, которые очень любил и собирать и есть. В свободные минуты читал Успенского...
Обе девушки из России остались в Дедове, а мы втроем приехали 30 июля вечером во Львов».
В августе начались аресты. Франко был арестован 16 августа. В этот же день у его семьи в Нагуевичах был произведен обыск, продолжавшийся несколько часов. Дрогобычский полицейский комиссар перевернул все вещи жены Франко, потом все сундуки хозяев, всю хату, даже иконы снимали со стен и искали там «пропаганду».
Затем полицейский два часа составлял протокол.
Были арестованы киевляне: трое Дегенов, Мар-шинский, Богдан Кистяковский; из галичан — Франко, Павлик и кое-кто еще. Многих привлекли к следствию, взяв подписку «о невыезде»: жену Франко, Маковея, Наталию Кобринскую, Яна Кас-провича.
«Меня допрашивал 10 сентября Маевский почти два с половиной часа, — рассказывал Маковей. — Он мне заявил следующее:
— Имеются подозрения, что эти русские принадлежат в Киеве к тайному социалистическому революционному обществу и приехали сюда, чтобы вербовать молодежь в это общество, а также возмущать население против господ. Так вот, вас они еще не завербовали?..»
Франко в тюрьме очень плохо себя чувствовал и физически и морально. Жене он жаловался: «По ночам у меня страшно болит голова, я постоянно ощущаю в мозгу какую-то тяжесть, словно там у меня камень. При этом тоска меня терзает ужасная...»
Страшные дни этого тюремного заключения породили один из самых потрясающих поэтических циклов Ивана Франко — его «Тюремные сонеты».
10 сентября в тюрьме Франко писал:
Се дом печали, плача, воздыхания,
Гнездо болезни, горести и муки!
Сюда вошедший, стисни зубы, руки,
Останови и мысли и желанья!
Снова грязные, смрадные камеры и всего несколько минут прогулки. Снова «параша» и тюремная «саламаха»:
Берут котел воды и горсть крупы —
Вот вам и суп...
Снова шесть шагов от окна до двери и шесть от двери до окна. И длинные, тоскливые бессонные ночи и шаги часового за окном.
Неприглядные картинки тюремного быта поэт очень смело вложил в строгую форму сонета:
Вошла особа. «Имя?» Отвечаю.
«Как? Станко?» — «Франко!» — «Станко, записать!
Давно тут?» — «Месяц». — «Ты?» — «Семь дней,
я чаю». —
«А ты»? — «Да выпускают нынче в пять».
Увидел книжку, подошедши ближе.
«Читать дозволено?» — «Да!» — «Гм! Опять —
Гм, гм! — я вентилятора нс вижу;
Поставлен?» — «Нет». — «Гм! Чудно, записать!»
Тут сторож подлетел: «Уж мы купили
Два вентилятора!» — «Два? Записать!
А вы пока хоть бы окно открыли»
(И поспешил сановник нос зажать!).
«У нас окно открыто день и ночь!..» —
«Ага! Гм! Записать!» — И вышел прочь.
Да, в мировом искусстве еще никогда не шла речь о подобных непривлекательных вещах. Глашатаям «чистой поэзии», несомненно, придется сильно морщить нос, подобно сановному ревизору, вошедшему в удушливую атмосферу тюремной камеры.
Но для искусства нет и не может быть запрещенных «низких» предметов!
И поэт с вызовом обращается к певцам «красоты»:
А на заре, чуть схлынет тьма ночная,
Вновь Лопотов 13 гудит гремит рекою:
«Параши» чистят... Что это такое,
Как объяснить вам — ей-же-ей, не знаю.
«Э-э! — эстетов загорланит стая. —
Вот до чего дошли у них герои!
Любую грязь, гниение любое Они в стихи суют, не разбирая!
Петрарка сам в гробу перевернется!»
Ну что ж! Ходил он в бархат разодетый,
В палатах жил, — зато и позолотцей
Блистают, стало быть, его сонеты!
А нам дано в клоаке задыхаться,
Где тут найти почище декораций?
Франко признавался, что на этот раз тюрьма его измучила ужасно. Иногда ему казалось, что он просто сходит с ума.
Снова воочию убеждался он в том, что варварские государственные порядки за десять лет не изменились ни в чем...
«Для всего этого дела я не нахожу другого наименования, кроме Delirium des Zeitgeistes (помешательства эпохи), — писал Франко. — Действительно, все признаки помешательства были у нас перед глазами: бесцельная и лихорадочная суета, поиски, допросы, а чего, о чем — сам черт не разберет. И в основе всего заключалось убожество — нравственное и умственное — наших властей. Суды наши все еще живут в том убеждении, что были бы только параграфы и можно провести любое следствие...»
Гневные, горячие строки рождались сами собой:
Меж стран Европы мертвое болото,
Подернутое плесенью густою!
Рассадник тупоумья и застоя,
О Австрия! Ты — страшный символ гнета,
Где станешь ты ногой — там стон народа,
Там с подданных сдирают третью шкуру.
Ты давишь всех, крича: «Несу свободу!»
И грабишь с воплем: «Двигаю культуру!»
Ты не сечешь, не бьешь, не шлешь в Сибирь,
Но соки сердца пьешь ты, как упырь,
Болотным смрадом души отравляя.
Лишь мразь и гниль несут твои порядки,
