Было бы очень смешно, если бы я оказался прав: ты ушла к англичанину. К тому, с неопределенной татуировкой на шее. Он к нам вчера подошел в ресторанчике, где мы всей компанией ждали, когда нам принесут так называемую
Ты ушла, не предупредив. Просто исчезла.
Здесь – в чужом, почти что сказочном городе.
Оставила меня одного.
Господи, зачем я к тебе обращаюсь, если тебя нет?
Господи! Я не к Тебе обращаюсь. Ты – есть. Я к ней.
Зачем я к тебе, когда тебя нет, – зачем обращаюсь?
Нет, это гипоксия, горная болезнь. Туман перед глазами.
Мне есть с кем поговорить. Нас много. Нас четверо. Тут.
Не лучше ли с самим собой? Не естественнее ли?
Привет, Адмиралов.
Да, Адмиралов, привет.
Голова трещит. Высота, это все высота. Спятить можно.
Все говорят, пиявки, пиявки.
Много ли мы о пиявках знаем?
И жизни путь пройдя до половины, а скорее всего, как он сам полагал, гораздо дальше продвинувшись, Адмиралов до сего дня имел о пиявках весьма отдаленное представление.
Кровососы. Черненькие такие. Живут в воде. Очень подвижные, юркие. Помнились детские опасения, когда купались в дачном пруду, впрочем, пиявками не населенном. А все равно – купаться боялись. Или вот еще раньше, из совсем уж раннего детства – это когда он узнал, что тетя Шура по фамилии Брут от чего-то лечится посредством пиявок. Само зрелище банки с пиявками подействовало не так сильно, как это известие. Пятилетний Адмиралов стал тетю Шуру страшиться, как будто после пиявок она превратилась в другого кого-то. Он даже конфеты отказывался брать у нее, когда угощала.
Сегодня Адмиралов, вняв рекомендациям физиотерапевта, приобрел в платной поликлинике абонемент на десять процедур; сегодня же, в обеденный перерыв, прошел первую.
Адмиралов месяц как уволился, поэтому «обеденный перерыв» был для него уже неактуальной и достаточно условной временной категорией.
Но даже если бы он продолжал работать в своем Теплоэнерго, на работу после обеда он бы не вышел.
Во второй половине дня сбылось предсказание медсестры: протек копчик.
Может быть, это иначе должно называться, но она именно так выразилась: «Копчик все равно протечет к вечеру, замените сами прокладку».
О том, что копчик протечь способен, Адмиралов еще в первую половину дня даже догадаться не мог. А теперь он не знал, как то самое заменить.
Один был дома. Раздевшись догола, стоял в прихожей спиной к зеркалу и, извернув шею, рассматривал свой тыл, изумляясь отражению. На спине и ниже спины в четырех местах было у него заклеено скотчем, а то, что было заклеено скотчем, набухло красным вовсю – причем ниже спины уже протекло.
В голове ворковало.
Голос у медсестры был воркующий, ласковый (во всяком случае, поначалу) – таким запомнился и звучал в голове.
Тогда, в процедурной, она ему объясняла, воркуя, в чем польза пиявок. Ставила его в известность о точках припиявливания. Пиявок она называла нежно пиявочками.
– Хорошие пиявочки, злые, голодные…
«Злые» у нее было как «добрые».
Проворковала, что повезло сегодня с погодой, потому что в силу присущей им метеозависимости пиявочки иной раз и покапризничать могут, и то, что парфюмом от него никаким не пахнет, это тем более в плюс.
Медсестра была далеко не юна и не настолько красива, чтобы своему образу безраздельно подчинять внимание пациента, но трогательная нежность, с которой она говорила о пиявках, равно распространялась и на него, способного почувствовать это буквально кожей.
Всего четыре пиявки полагались на первый раз Адмиралову. Одну на шею, одну на предплечье и две на позвоночник, причем нижнюю – в аккурат на копчик.
Адмиралов удивился:
– А на копчик зачем?
– Для улучшения энергообмена во всем организме. С этого начинается курс. Будете бодрым, сон улучшится, появится аппетит. Легче будет справляться с основным заболеванием.
