--Обычная история, -- сказал он. -- На море всегда так: то шторм, то затишье. Будь ветер хоть немного покрепче, мы давно уже добрались бы до Франции. Надеюсь, к ночи погода улучшится.
Он остановился у окна и, засунув руки в карманы штанов, принялся насвистывать в лад песенке Пьера Блана.
--И что вы будете делать, если она улучшится?
--Поплывем к берегу. Часть матросов останется на и отведет его в порт. А мы с вами опять пересядем на .
Она снова начала теребить бахрому на шали.
--А потом?
--Вернемся в Хелфорд. Разве вы не хотите увидеться с детьми?
Она молчала, разглядывая его спину, широкие плечи, затылок...
--В ручье, наверное, по-прежнему кричит козодой, -- проговорил он. -Может быть, на этот раз мы его наконец увидим. А если повезет, то встретим и цаплю. Я ведь так и не успел ее нарисовать.
--Да, конечно, -- пробормотала она.
--Да и рыба в реке, я думаю, еще не перевелась. Мы обязательно должны съездить на рыбалку.
Пьер Блан допел последний куплет и замолчал, слышался только плеск волн за бортом. На пробили склянки, через секунду донесся ответный сигнал с . Спокойная гладь моря искрилась под лучами солнца. Все замерло. Воцарилась полная тишина.
Француз отошел от окна и сел на край кровати, продолжая негромко насвистывать.
--Блаженные часы отдыха! -- произнес он. -- Отрадное время для пирата! Битва закончена, все волнения остались позади. Можно спокойно насладиться победой, на время забыв о потерях. Итак, впереди у нас долгие полдня. Ветер установится только к ночи. Чем вы хотите заняться?
--Может быть, искупаемся? -- предложила она. -- Вечером, когда станет прохладней.
--Хорошо, -- согласился он.
Снова наступила тишина. Дона следила за игрой солнечных зайчиков на потолке.
--Я бы и сейчас с удовольствием искупалась, но, боюсь, моя одежда еще не успела высохнуть.
--Наверняка не успела.
--Может быть, если повесить ее на солнце, она подсохнет быстрей?
--В любом случае не раньше, чем через три часа.
Дона со вздохом откинулась на подушки.
--А нельзя ли спустить лодку и попросить Пьера Блана съездить на за моим платьем?
--Он спит, -- ответил француз. -- И остальные матросы тоже. Разве вы не знаете, что с часу до пяти у французов принято отдыхать?
--Нет, -- отозвалась она, -- я никогда об этом не слышала.
Она закинула руки за голову и прикрыла глаза.
--Англичане не спят днем. Очевидно, это типично французская привычка. Так чем же нам все-таки заняться?
Он посмотрел на нее, и на губах его промелькнула улыбка.
--Если бы вы жили во Франции, -- ответил он, -- вы знали бы, чем нам заняться. Хотя, возможно, это тоже типично французская привычка.
Она не ответила. Он наклонился, протянул руку и осторожно вытащил сережку из ее левого уха.
15
Дона стояла у штурвала . Корабль несся вперед, зарываясь носом в длинные зеленые валы, брызги перелетали через борт и разбивались о палубу. Белые тугие паруса пели над ее головой. Она с наслаждением вслушивалась в звуки, ставшие для нее привычными и родными: скрип тяжелых блоков, звон натянутых тросов, гудение ветра в снастях, голоса, смех и шутки матросов, которые работали на нижней палубе, то и дело поглядывая на нее и по-детски наивно стараясь заслужить ее одобрение. Солнце припекало ее непокрытую голову, соленые брызги оседали на губах, от нагретых досок шел терпкий запах смолы, влажных канатов и свежей морской воды.
. Она посмотрела на француза: он лежал на палубе, закинув руки за голову и зажав в зубах трубку, глаза его были закрыты, по лицу, освещенному солнцем, время от времени пробегала улыбка. Она вспомнила сегодняшнюю ночь и теплоту его тела и почувствовала жалость к тем несчастным, которые не умели радоваться любви, оставаясь холодными, робкими и неуверенными в объятиях друг друга, которые не знали, что страсть и нежность неразделимы, как две части одного упоительного целого, что из пылкости рождается ласка, а молчание может быть разговором без слов, что в любви нет места для стыда и сдержанности, и мужчина и женщина, которые хотят обладать друг другом, должны забыть о глупых предрассудках, разрушить все барьеры, и тогда все, что происходит с одним, мгновенно отзовется в другом, повторяясь в каждом жесте, в каждом движении, в каждом чувстве.
Штурвал в ее руках дрогнул, корабль накренился под ветром, и она подумала, что все это: и вольный бег корабля, и белизна парусов, и плеск волн, и соленый запах моря, и свежесть ветра, дующего в лицо, -- все это тоже отражение их любви, отражение силы и радости бытия, которые могут заключаться в самых простых, самых обыденных вещах, таких, как еда, питье, сон, становящихся важными и значительными, если они делят их друг с другом.
Он открыл глаза, посмотрел на нее, вытащил изо рта трубку и с силой выбил ее о палубу, так что пепел разлетелся по ветру. Затем встал, потянулся, полный спокойной, блаженной лени, и, подойдя к ней, положил свои руки поверх ее на штурвал. И оба замерли, глядя на небо, на море и на паруса.
