– У Уильяма большой опыт. Он помнит, что и я в свое время поступил точно так же. Когда-то в Бретани жил человек по имени Жан-Бенуа Обери. Он был богат, владел несколькими поместьями, у него были друзья, положение в обществе и верный, преданный слуга, которого звали Уильям. Но в один прекрасный день хозяину Уильяма надоело быть Жаном-Бенуа Обери и он решил сделаться пиратом. Он построил себе корабль и назвал его «Ла Муэтт».
– Разве можно изменить свою судьбу?
– Как видите, можно.
– И вы счастливы?
– Я удовлетворен.
– В чем же разница?
– Разница между счастьем и удовлетворением? Сложный вопрос, сразу и не ответишь. Наверное, в том, что у довольного человека и ум, и сердце находятся в полном согласии, работают дружно и слаженно. Ум спокоен, сердце свободно, оба отлично дополняют друг друга. Ну а счастье… счастье капризно, оно может явиться раз в жизни – и одарить ни с чем не сравнимым блаженством.
– То есть вы хотите сказать, что удовлетворение прочно и долговременно, а счастье зыбко и мимолетно?
– Да, именно так! Впрочем, у счастья много оттенков. Я, например, до сих пор помню свою первую вылазку, когда мы решили захватить английское торговое судно. Все закончилось успешно, и мы благополучно доставили его в порт. Я был по-настоящему счастлив в эту минуту. Мне удалось достичь того, к чему я стремился, удалось, несмотря на все трудности.
– Да, – проговорила она, – да… Я понимаю.
– И таких минут, поверьте, наберется немало. Я испытываю счастье, когда заканчиваю рисунок и вижу, что под моим пером он обретает ту форму, которую я хотел ему придать. Вот вам и еще один оттенок счастья.
– Мужчинам проще, – сказала она, – природа создала их для творчества. Они могут сотворить счастье своими руками, с помощью силы, ума или таланта.
– Верно, – ответил он, – но и у женщин есть свое призвание – дети. Воспитать ребенка не менее сложно, чем нарисовать хорошую картину или разработать план операции.
– Вы действительно так считаете?
– Разумеется.
– Мне это никогда не приходило в голову.
– Но ведь у вас есть дети?
– Да… двое.
– Неужели вы не чувствовали себя творцом, когда впервые держали их на руках? Неужели вы не говорили себе: «Это создала я. Это мое творение»? Неужели вы не были тогда счастливы?
Она задумалась, а потом с улыбкой ответила:
– Да, пожалуй, вы правы.
Он отвернулся и начал разглядывать безделушки, стоявшие на камине.
– Вы слишком беспечны, – проговорил он наконец, – нельзя оставлять на виду такие сокровища, когда приглашаешь в гости пирата. Вот эта шкатулка, например, стоит никак не меньше нескольких сотен фунтов.
– Я вам доверяю.
– Совершенно напрасно.
– Я рассчитываю на вашу снисходительность.
– Про меня говорят, что я не знаю снисхождения.
Он поставил шкатулку обратно и взял в руки миниатюру Гарри. Некоторое время он разглядывал ее, тихонько насвистывая, потом спросил:
– Ваш муж?
– Да, – ответила она.
Он ничего больше не добавил и молча водворил портрет на место. И это его молчание, а также то, что он ни словом не обмолвился о достоинствах или недостатках миниатюры, о ее сходстве с оригиналом, неожиданно больно задело ее. Она поняла, что он не слишком высокого мнения о Гарри, что он считает его жалким и никчемным. Ей стало досадно, что она поставила портрет на камин и что Гарри был именно таким, каким изобразил его художник.
– Портрет сделан очень давно, – проговорила она, словно оправдываясь, – еще до нашей свадьбы.
– Вот как? – произнес он. Затем помолчал и спросил: – А ваш портрет, тот, что висит в спальне, написан в это же время?
– Да, – ответила она, – точнее, сразу после помолвки.
– И давно вы замужем?
– Шесть лет. Нашей старшей дочери сейчас пять.
– А почему вы вышли замуж?
Она растерянно посмотрела на него – вопрос был довольно неожиданный. Однако он задал его таким естественным тоном, словно речь шла о выборе блюд к обеду, и она, сама того не желая, ответила ему так просто и честно, как никогда не ответила бы себе самой:
– Из любопытства. А еще потому, что у Гарри были очень красивые глаза.
