— Ты что, Томас, разучился выполнять приказы? — оборвала его хозяйка.
Она сама открыла дверцу кареты и спрыгнула на землю, подобрав платье выше лодыжек. «Бедный сэр Гарри», — мелькнуло в голове у кучера. Не прошло и пяти минут, как Дона собрала всех на траве. Осоловевшая няня с трудом продирала глаза. Дети с беспокойством озирались вокруг.
— Выпьем все эля, — предложила Дона. — В корзинке под сиденьем найдется немного. Я безумно хочу эля. Да, Джеймс, и ты получишь капельку.
Она уселась, подоткнув под себя нижние юбки, капор съехал с головы набок. Как бродячая нищенка-цыганка, отхлебнула она эль, обмакнула в него палец и протянула на кончике своему маленькому сыну. Потом улыбнулась кучеру, как бы давая понять, что не сердится на него за тряскую дорогу и его упрямство.
— Вы тоже должны выпить, здесь хватит на всех, — пригласила она слуг. Они приложились к бокалам, явно избегая косых взглядов няни. «До чего непристойно все», — думала та. Няня мечтала о тихой комнате в гостинице и кувшине теплой воды.
— Куда мы едем? — захныкала Генриетта. Зажав руками платье, чтобы не измазать, она с отвращением пересела на другое место. — Скоро все это кончится, когда мы будем дома?
— Мы едем в другой дом, — сказала Дона. — Новый дом, гораздо лучше прежнего. Там вы сможете бегать по лесу и пачкать одежду сколько вам вздумается. Пруэ не станет ругать вас, ведь там это не будет иметь никакого значения.
— Я не хочу пачкать одежду! Хочу домой! — всхлипнула Генриетта. Она с упреком поглядела на Дону. Дорога, необычные впечатления утомили ее. Она расплакалась. Следом за ней и Джеймс, всегда такой довольный и безмятежный, разинул рот и громко заревел.
— Не плачьте, мои крошки! Не плачьте, золотые мои! Да они терпеть не могут этих колючих изгородей и гадких канав! — воскликнула Пруэ, заключая их в объятия.
Превозмогая муки совести, Дона вскочила на ноги и смахнула остатки еды.
— Нам пора продолжать путь, но без слез, умоляю вас, — сказала она тихо.
Они снова тронулись в путь. В воздухе к аромату яблоневого цвета примешивался запах мхов и торфа с отдаленных вересковых пустошей. Откуда-то из-за холмов тянуло влажным дыханием моря. Забыть детские слезы, жалобы Пруэ, поджатые губы кучера, забыть встревоженные, потрясенные глаза Гарри, узнавшего о ее решении. Все забыть…
— Но почему, Дона? Что я сделал? Что я такого сказал? Разве ты не знаешь, как я обожаю тебя? — говорил Гарри, когда она уезжала.
Стереть все это из памяти. Существует лишь настоящее. Она улыбается солнцу, ветру, она счастлива. Она предала себя, и вот наступил кризис. Она бежала от этой чуждой ей жизни, которую они вели. Ее ждет одиночество, но ей оно желанно…
— Поезжай в Наврон. Поезжай обязательно, если ты хочешь этого, — мрачно ответил Гарри. — Я отдам распоряжение, чтобы там приготовились к твоему приезду: убрали дом, наняли слуг. Но я не пойму, отчего так внезапно? Почему ты раньше ни слова не говорила о своем желании? Почему мне нельзя поехать с тобой?
— Да потому, что я хочу быть одна. У меня такое состояние, что, будь мы вместе, я изведу и тебя, и себя, — взорвалась Дона.
— Я не понимаю, — снова затянул Гарри. Лицо его было замкнуто, глаза смотрели угрюмо. В отчаянии Дона попыталась объяснить свое настроение.
— Ты помнишь птичник моего отца в Хэмпшире? — спросила она. — Птиц там хорошо кормили, они могли летать по клетке. Но однажды я выпустила коноплянку, и она взмыла из моих рук прямо к солнцу.
— Ну и что из этого? — усмехнулся Гарри, заложив руки за спину.
— То, что я на нее похожа. Перед тем как взлететь, она должна была чувствовать то же, что и я сейчас, — сказала Дона и отвернулась.
Она улыбнулась, хотя была совершенно искренна. Гарри был явно сбит с толку, растерян. Он стоял в белой ночной рубашке и глядел на нее, ничего не понимая. Милый, бедный, она-то его могла понять. Он лег в постель.
— Проклятие, Дона! Ты умеешь быть дьявольски хитрой, если тебе это нужно, — сказал он, отвернувшись к стенке.
Шпингалет, до которого давным-давно никто не дотрагивался, никак не поддавался. Наконец ей удалось распахнуть окно. В комнату ворвался свежий воздух и солнечный луч света. «В комнате пахнет, как в склепе», — подумала Дона и вдруг в отблеске солнечных лучей на оконном стекле увидела отражение камердинера. Он с любопытством разглядывал ее и, кажется, улыбался. Дона быстро обернулась, но на лице камердинера уже застыло спокойное и почтительное выражение. Это был невысокий худощавый человечек с крошечным ртом и бледным до странности лицом.
— Не могу припомнить вас, — обратилась к нему Дона. — Когда мы приезжали в прошлый раз, вас здесь не было.
— Да, миледи.
— Тогда прислуживал старик, не помню его имени, у него еще был ревматизм во всех суставах. Еле мог передвигаться. Где он теперь?
— В могиле, миледи.
— Вот как… — Она прикусила язык и снова отвернулась к окну.
— Значит, потом его заменили вы? — не оглядываясь, спросила Дона.
— Да, миледи.
— Как вас зовут?
— Уильям, миледи.
