— Мне не нравится, что ты знаешься с креолкой, — заявил он. — У меня есть причины не доверять дамам, рожденным и выросшим в колониях Нового Света. Даже если у них белейшая кожа и они происходят из богатых и благородных европейских семейств, рано или поздно выясняется, что это распутные женщины. Климат ли, воспитание, которое они получают в домах, набитых неграми… Посмотри, например, на Жозефину Богарне!
— Но ведь это Наполеон пожелал с нею развестись, чтобы жениться на дочери австрийского императора, — возразила Селин.
— Ну и что? Он сделал это в интересах государства. Так или иначе, до и во время брака с Бонапартом Жозефина всегда вела себя как куртизанка!
Селин не стала ему перечить и напоминать, что в начале их связи Эдуар хотел, чтобы она тоже согласилась на роль куртизанки. И, вместо того чтобы сердиться, она с нежностью думала, что в юности ее муж наверняка страдал там, на Ямайке, из-за какой-нибудь прекрасной и жестокой креолки.
Но при всем своем презрении англичанин был джентльменом и не мог уклониться от светских обязанностей и нарушить правила хорошего тона.
А потому в тот день, как рассказал Туссен, месье Эдуар снял перед графиней цилиндр и остановился любезно поговорить с де Мерленами.
— Кто вам сшил такой чепец, дорогая? Он восхитителен. Синий шелк так замечательно подчеркивает цвет ваших глаз, — сказала графиня, обращаясь к Селин.
— Спасибо. Я всегда заказываю шляпки у Флотье. Мадам Флоранс жалуется, что все труднее найти хороший крепкий шелк, который бы не морщил.
— Во всем виноваты эти бездельники лионские ткачи, которые не желают больше работать как следует, — вступил в разговор месье Эдуар. — В последнее время они только и делают, что выходят на улицу с протестами. К счастью, маршал Сульт поставил их на место.
— Скажите без обиняков, что его войска просто всех перебили. Двадцать тысяч солдат, вооруженных пушками и штыками, против бедняков, голодных и безоружных. Какой стыд! Протест ткачей был абсолютно справедлив. Промышленники снизили им жалованье — с четырех или шести франков до двадцати су в день. А зима в этом году очень холодная, — с волнением сказала графиня. — Самые бедные кварталы, где жили ткачи, страшно пострадали от холеры…
— Но ведь и те, кто вложил капиталы в производство тканей, терпят немалые убытки, — заметил муж Селин. — Мои хлопковые плантации в колониях, к примеру, принесли в этом году половину в сравнении с прошлыми годами. Так что же, мне, вместе с другими плантаторами, тоже выходить на площадь и протестовать? Может, и баррикады строить, как эти безумцы во время Июльской революции?
Туссен заметил, что при этих словах графиня с пристальным вниманием оглядела элегантный фрак англичанина, его меховой воротник, золотую цепочку от часов на груди, шелковый цилиндр, лаковые туфли — и покачала головой. Она не сказала ни слова, но бросила Селин иронический взгляд, как будто говоря: «Несчастный! В самом деле, совсем обнищал».
— Вы были на маскараде у виконта де Мопила? — вмешался граф, желая вернуть беседу в безопасное русло.
— Нет, мне тогда нездоровилось, — солгала Селин. — Но Эдуар рассказывал, что хозяйка была прелестна в своем изумрудном костюме домино.
— Там была и Мари Тальони, которая наконец согласилась выйти замуж за графа Жильбера де Вуазена. В особняках предместья Сен-Жермен только об этом и говорят, — сказал граф.
— А вы, дорогая, когда вернетесь в балет? — спросила графиня у Селин. — Я думала, что вам дадут роль в новом балете, который ставят в Опера. Знаете? «Сильфида», о которой гудит весь Париж.
— Моя жена не вернется на сцену, — резко и решительно проговорил англичанин.
— Тогда у вас будет время для чтения, Селин, — миролюбиво сказала креолка. — Кажется, я еще не дарила вам свои воспоминания, которые опубликовала в прошлом году. У меня случайно есть с собой одна книжка. С радостью преподношу ее вам.
— Такая интересная жизнь, как ваша, — в таком маленьком томике? — воскликнула Селин, принимая из рук графини синюю книжицу.
— Это потому, — объяснил граф, — что Мерседес рассказывает только о первых двенадцати годах своей жизни. С самого рождения и до того часа, когда она покинула Кубу и переехала в Европу к родителям.
— Я тоже родился на Кубе, мадам, — не сдержался Туссен, который до этого мгновения стоял неподвижно, как те деревянные венецианские статуи, что поддерживают золоченые столики.
Месье Эдуар бросил на него испепеляющий взгляд.
— Прошу вас извинить этого невоспитанного маленького дикаря, которого моя жена недостаточно поучает хлыстом, — сокрушенно обратился он к графине. Она же тем временем высвободила руку из меховой муфты и дотронулась до черной щеки мальчугана.
— В какой части острова? — спросила она по-испански.
— В восточной. Провинция Сантьяго, сеньора, — ответил Туссен на том же языке.
— А как ты оказался в Париже, бедняжка?
— Это негритенок моей жены. Его прислал по моему приказу управляющий два года назад, — вмешался месье Эдуар, который тоже немного знал испанский язык.
