Молча взяв у женщины ключи, он открыл незнакомые замки так уверенно, словно проделывал это ежедневно. Помог Клавдии сбросить перепачканную верхнюю одежду, провел в ванную, словно маленькой, вымыл ей руки, осторожно касаясь нежной кожи, протер лицо. Затем отвел в гостиную и уложил на диван, прикрыв пледом. За все время они не перемолвились ни словом.
Клавдия закрыла глаза и мгновенно уснула – вероятно, так ее организм реагировал на стресс. Возницын погасил верхний свет, включил светильник и уселся в кресло, придвинув его почти вплотную к дивану. О последствиях схватки он не беспокоился. Будь что будет. Скорее всего, ничего не будет. Темно, поздно, свидетелей никаких, если только кто-то смотрел в окно. Но что можно разглядеть из окна ночью? К тому же фонари не горели.
Что его по-настоящему занимало – почему она вдруг назвала его Петей. Всегда, с первого дня – Петр. Иногда шутливое – господин реквизитор. О чем подумала Клавдия, увидев его? Как им объясняться утром? Но до утра еще оставалось несколько часов. И в эти несколько часов случилось то, о чем он никогда не думал и подумать не мог.
Немного подремав, Петя очнулся оттого, что почувствовал взгляд. Наклонился вперед и увидел, что Клавдия смотрит на него широко раскрытыми глазами. И снова ни одного слова – сплошная телепатия. Клавдия протянула руку, маня Петю к себе. Когда он пересел с кресла на диван, она приподнялась и приложила к его губам пальцы – молчи! А потом обняла за шею и потянула на себя.
Петя вошел в эту ситуацию так же спокойно и уверенно, как недавно входил в квартиру актрисы. Он не понимал, что с ним происходит. По всем законам жанра Петя как минимум должен был трястись от вожделения или страха, когда сердце, как пишут в романах, «готово было выскочить из груди». Но удивительно – он был спокоен. Так, будто все происходит не впервые. При этом его не покидало ощущение абсолютного счастья и гармонии. Такого он не испытывал в своей жизни еще ни разу.
Проснулся он на диване. Вскочил, прислушался – тихо. Быстро одевшись, обошел квартиру – никого. Наконец увидел на столе записку, придавленную ключами на брелоке. «Мне надо подумать», – все что было там написано. Это были запасные ключи от входной двери, чтобы он запер ее, уходя.
«Мне надо подумать». Эти слова Возницын повторял все полтора часа, пока пешком шел на работу. Как теперь жить, он не знал. И совершенно не понимал, как расценивать то, что произошло ночью – как счастье или же как непоправимое горе. Вероятно, ответ заключался в том, о чем сейчас размышляет Клавдия.
Весь день Возницына лихорадило, все валилось из рук. Он ждал приговора. Приговор был оглашен в тот же вечер. После спектакля к нему подбежал запыхавшийся Наскальный и выпалил:
– Зайди в гримерку к Лернер, о чем-то хочет попросить тебя.
– О чем? – вдруг испугался Петя.
– Не знаю, какие-то проблемы у нее с реквизитом. Давай, топай, она сегодня ужасно нервная.
По дороге, которая занимала от силы три минуты, Возницын пытался продумать варианты своего поведения, однако ничего умного в голову не лезло. Преследовала лишь одна мысль: что будет дальше?
Актриса уже переоделась и теперь сидела в кресле, задумчиво рассматривая в зеркале свое отражение.
Когда, постучав, Петя вошел в гримерную, она не попыталась встать ему навстречу, а лишь сказала:
– Садись напротив, я хочу тебя видеть.
Как обычно, Возницын покорно исполнил просьбу. Сделал попытку взглянуть Клавдии в глаза – ничего. Вчерашней ночи как не бывало.
– Выслушай меня и, пожалуйста, не перебивай, – мягко сказала актриса. – Прошлая ночь была особенной. Не стану делать комплиментов, ты сам прекрасно понимаешь. Но больше этого не повторится. Не потому, что мне не хочется. Я много сегодня думала, мучилась, но поняла – наши отношения невозможны в принципе. Это как с твоим подарком – советская актриса не может носить драгоценности стоимостью в сотни тысяч. Или посадят, или убьют. Советская актриса не может носить корону, предназначенную для особ королевской крови. Не поймут, лишат сцены, посадят в психушку. Но главное – время таких вещей безвозвратно ушло. В это еще играют, вероятно, на благотворительных балах где-нибудь в Европе, но только не у нас. Такое произошло бы и с нашими отношениями – зависть, подлость, грязь убивают так же верно, как пули. Никто не поймет и не простит. Не дадут безнаказанно нарушить стереотипы. Твоя любовь ко мне – нечто фантастическое, только… За такую любовь с нами расправятся особенно жестоко.
