На перекрестках дорог во Франции полным-полно каменных крестов высотой в полтора человеческих роста. Считается, что если кто-нибудь обхватит такой крест руками, то его нельзя убивать, этот человек находится под защитой высших сил. Ну и что, остановило ли подобное сооружение хоть одного грабителя или душегуба?
Глубоко вздохнув, я поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с незаметно подошедшим священником. Я отшатываюсь назад, чтобы не столкнуться с падре, и невольно опираюсь рукой о стену. После трех недель, проведенных на море, координация движений оставляет желать лучшего.
— Вы к нам, сын мой? — приятным голосом про износит бенедиктинец.
На вид ему лет тридцать, круглое лицо, добрые серые глаза. Похоже, сюда нечасто заходят чужие, поскольку на меня падре глядит широко открытым глазами, в которых заметна некоторая опаска.
— Я хотел бы сделать пожертвование, — говорю ему тихо и, сунув руку за пазуху, достаю тяжелый кошель.
— Спасибо, — заикаясь, отвечает падре. — Бог воздаст вам сторицей. Могу ли я что-то сделать для вас?
— Да, святой отец. Я хотел бы поставить девятнадцать свечей и помолиться о павших.
Священник закусывает губу, глаза его на секунду тускнеют, затем он с надеждой говорит:
— У нас тут идет ремонт, поэтому так пусто. Но есть одна небольшая комната, и если вас не смутит некоторый беспорядок…
В голосе его я различаю смущение и даже некоторую боязнь. Опасается, что щедрый даритель обидится и заберет обратно деньги.
— Ведите, — соглашаюсь я.
Мы спускаемся куда-то вниз, проходим пару поворотов, и бенедиктинец оставляет меня в небольшой комнате с парой зажженных факелов на стенах и гигантским каменным распятием. Через пару минут он возвращается со свечами, а затем я наконец-то остаюсь один. Я прилепляю свечи к холодному камню и, зажигая каждую, вспоминаю павших товарищей, всех поименно. Где бы они ни были, пусть знают, что я не забыл их, и пока погибшие воины-францисканцы живут в моей памяти, они не умерли.
— Я отомщу за каждого, — шепчу я. — Верьте мне, братья.
Я отступаю назад и, зацепившись за какую-то выбоину в полу, вновь опираюсь на стену, чтобы не упасть. Похоже, приключения в Англии и сарацинский плен не прошли для меня даром. Организму необходим нормальный отдых в таком месте, где кровать не раскачивается из стороны в сторону, а вой ветра в снастях, непрерывный шум и плеск волн являются всего лишь воспоминаниями. Добрый ужин с кувшином вина и двенадцать часов сна в чистой постели приведут меня в норму, я опять буду весел и свеж, словно только что сорванный с грядки зеленый огурчик.
Вот только у меня совершенно нет времени предаваться подобным излишествам. Сразу из церкви я поспешу в место, где смогу приобрести быстроногую лошадь, а затем меня ждет аббатство Сен-Венсан.
Я отрываюсь от стены, машинально охлопываю мешок, проверяя, на месте ли подарок для Жанны. Ладонь странно озябла, словно я коснулся не камня, а льда, добытого из глубин Антарктиды. Машинально я гляжу на место, которого коснулся, и замираю, хлопая глазами.
Каковы шансы воткнуть лопату в землю на выделенных тебе шести сотках и раскопать сокровища Трои; поехать в лес на шашлыки и наткнуться на брошенный инопланетный звездолет; пойти на дискотеку в сельском клубе и познакомиться с принцессой? По зрелому размышлению я отвечу: да никаких.
Вот почему перехваченным голосом я сиплю «Не верю!», а рука тем временем сама срывает со стены пылающий факел. Стены часовни сверху донизу покрыты вырезанными в камне знаками и изображениями, и поверьте, здесь есть на что посмотреть! Символы, от которых так и веет древностью, иероглифы странной формы, контуры необычных людей и животных. Я опускаюсь все ниже, наконец мне приходится встать на колени, и уже у самого пола я нахожу нечто такое, что заставляет меня изумленно присвистнуть.
Из коридора раздаются осторожные шаги, поднявшись, я отряхиваю колени.
— Вы что-то искали, сын мой? — встревоженно спрашивает бенедиктинец.
Глаза опустил, упорно не желая встречаться со мной взглядом, зрачки расширены, на лице пот, на щеках выступили красные пятна. Все еще думает, что я вот-вот потребую подношение обратно.
— Святой отец, — холодно говорю я. — Сейчас я уйду и обещаю, что больше вы никогда меня не увидите. Все, чего я прошу, это ответить на один вопрос. И что бы вы ни поведали, сказанное останется между нами.
— Спрашивайте, — кивает священник.
В свете пылающих факелов его глаза настороженно поблескивают, рука, стиснувшая на груди массивный медный крест, еле заметно дрожит, в другой он держит подаренный мною кошель.
— Правда ли, что церковь Святой Анны, в которой мы находимся, некогда принадлежала тамплиерам?
Бенедиктинец опускает глаза, его рука стиснула крест с такой силой, что пальцы побелели, еле слышно звенят монеты в кошеле.
— Ну же, падре, не молчите! — сквозь зубы говорю я. — Ответьте, и я тут же уйду.
— Когда-то вся Ла-Рошель принадлежала тамплиерам, это они построили порт, а затем и весь город, — шепотом заявляет священник. — Сейчас об этом не говорят, их признали дьяволопоклонниками…
— Но… — мягко подталкиваю я его.
