Но она так неистово закричала на меня, что, попытавшись еще выразить ей мою благодарность, я счел за лучшее повиноваться. Я узнал все, что знала она: я раскрыл тайну. Однако я все еще не чувствовал себя ближе к цели. Молча поклонившись, я затворил дверь и начал спускаться по лестнице, исполненный сомнений и тревожного раздумья. Бархатный бант представлял для меня единственное указание, но мог ли я возлагать на него какие-нибудь надежды? Я знал теперь, что, где бы он ни был положен первоначально, он был перенесен на другое место. Если его могли перенести один раз, почему не два, не три раза?
Не успел я пройти и полудюжины ступеней, как кто-то начал подниматься наверх. Мне сразу пришло в голову, что это – Брюль. Тут только я сообразил, что вовремя ушел: при данных обстоятельствах мне вовсе не хотелось поссориться с незнакомым человеком. Я ускорил шаги в надежде встретиться с ним на нижних ступенях лестницы, чтобы он не мог решить, был ли я в верхнем или нижнем этаже. Но лестница была темная; и у него было то преимущество, что он хорошо знал ее. Шагая через две ступени сразу, он быстро поднялся до первой площадки и заметил меня, прежде чем я успел спуститься с верхнего этажа. Незнакомец остановился и посмотрел на меня, пытаясь, казалось, вспомнить, кем бы я мог быть. Затем, он отступил шаг назад.
– Ух! – произнес он. – Вы были… вы имеете какое-нибудь поручение ко мне, сударь?
– Нет, не имею.
Он нахмурился.
– Я господин де Брюль!
– В самом деле! – пробормотал я, не зная, что сказать.
– Вы были…
– У вас, сударь? Да. По ошибке, – ответил я прямо.
Он ответил мне на это чем-то вроде брани, но, не зная, как поступить, посторонился с недоверчивым и недовольным видом. Я твердо выдержал его мрачный взгляд, прошел мимо него и, спускаясь по лестнице, заметил, что он обернулся и смотрел мне вслед. Это высокий, красивый человек, со смуглым, даже несколько красноватым лицом, одетый по последней придворной моде, в светло-зеленом сюртуке с собольей опушкой. На руке он держал подобный же плащ. Выйдя на улицу, я оглянулся назад, чтобы убедиться, что он не следует за мной, и больше уж не думал о нем. Но нам суждено было еще встретиться, и даже не раз встречаться. Да, если бы я знал тогда все, что узнал впоследствии, я вернулся бы назад и… Но об этом в другом месте.
Улица Валуа, которую указал мне какой-то торговец, осторожно выглядывавший из своей лавки, оказалась одной из главных улиц города – узкой и грязной, почти темной от множества вывесок и нависших краев крыш, но полной шума и движения. Одним концом она выходила на соборную паперть, другим, менее оживленным, по-видимому, упиралась в западные ворота города. Сознавая, насколько важно мне было не привлекать к себе внимания поблизости от искомого дома, я стал прогуливаться по площади перед собором и, подойдя к двум беседовавшим между собой господам, узнал от них, что улица д'Арси была третьим переулком с правой стороны, недалеко от меня. Опустив голову и прикрыв плащом нижнюю часть лица, словно кутаясь от восточного ветра, я пошел по улице, пока не достиг указанного переулка. Не оглядываясь, я быстро завернул в него.
Пройдя 10 шагов, я, однако, остановился и, оглянувшись кругом, стал осматривать местность. По-видимому, глухой переулок имел всего 8–9 футов ширины, был немощен и весь изрезан колеями и рытвинами. С одной стороны поднималась высокая белая стена какого-то сада, с другой – еще более высокая стена дома. Ни та, ни другая не имели окон.
Это обстоятельство разрушало все мои предположения; я был поставлен в тупик. Конечно, мадемуазель намеренно уронила бархатный бант, но не из окна. Это доказывало только, что она нуждалась в помощи и, быть может, проходила через этот переулок по пути из одного места заточения в другое.
Совершенно сбитый с толку, в состоянии полнейшего уныния, я прислонился к стене, размышляя о неудачах, которые, казалось, преследовали меня всюду. Вскоре не замедлил сказаться и голос совести: ведь во всех моих бедах мне приходилось скорее винить собственную оплошность, чем недостаток удачи. Не я ли дал обокрасть себя? Не я ли привел ее в такую лачугу, что невольно возбудил в ней подозрения? Наконец, останься я с нею и пошли вместо себя Симона, я не подпустил бы к ней никакого незнакомца. Но я не имел привычки считать себя побежденным при первой же неудаче. Поразмыслив, я убедился, что уже одно то обстоятельство, что бархатный бант попал в мои руки, указывало на благоприятное вмешательство судьбы.
