В мире есть только две силы, которые по-настоящему сплачивают людей: страх и интерес.
...И с терпением будем проходить предлежащее нам поприще.
Все духи исчезают с рассветом. Вот какая странная мысль пришла в голову Терри Хэю, когда он пересекал главную площадь средневекового городка Турет-сюр-Луп.
Он приехал сюда на арендованном «Опеле» из самой Ниццы, да еще под дождем, поливающим извилистую горную дорогу из низких серых туч, принесенных со Средиземноморья. Перед тем как выехать, он выпил чашечку кофе с французскими булочками, сидя в ресторанчике, расположенном на крыше его отеля в Ницце. Хребты Провансальского нагорья голубели на фоне предрассветного сине-черного неба.
Он не торопясь допивал свой кофе и размышлял о том, что губительнее сказывается на моральном облике человека: совокупный жизненный опыт или же только действия, совершенные им. Наверно, все-таки действия, решил он, доедая последнюю булочку. Будь я писателем, все было бы иначе. Писатель, по сути своей, является мастером вымысла, а вымысел существует только на страницах создаваемых им произведений. Писатель может только создавать, а разрушать он не может. Следовательно, моральный облик его не страдает. В этом его сила — и его слабость. Вот поэтому Терри и выбрал для себя другой путь: путь действия. Жизнь — действие... Впрочем, и смерть тоже.
Он наблюдал с жадным вниманием, как застенчивый румянец зари вытесняется светом ветреного утра, будто это было какое-то предзнаменование, по которому он мог предугадать ожидающее его будущее. Покинув ресторан, он пошел по улицам Ниццы, ступая с излишней энергичностью, отчего обычно приятные улочки казались притихшими, будто вымершими.
Двигаясь на север, в направлении долины реки Луп, на которой стоял интересующий его город, Терри почувствовал себя неуютно и включил радио.
Терри подумал о черных оливках, плавающих в масле, и о хрустящей корочке пеин-де-кампань — коронного Провансальского блюда, обычно подаваемого на обед. Всего пять миль от Ниццы, а уже проголодался. Хотя, с другой стороны, он встал рано, а уже больше десяти часов утра.
Черные тучи повисли в небе, будто пришпиленные к заднику театральной сцены. Солнце так и не показалось с самого восхода. Время от времени начинал идти дождь, причем, сильными порывами: будто занавес падал, закрывая сцену. Сейчас дождь не шел. Туман окутывал низенькие деревья, карабкался по древним каменным стенам, окружающим городок. Примостившийся на отроге горного хребта Турет казался похожим на волшебный рог сказочного животного.
Прямо под ногами Терри на вымощенной булыжниками площади перепархивали голуби. Он чувствовал в левой руке привычную тяжесть прикованного к кисти чемоданчика из нержавеющей стали. На площади играли дети, из огромных автобусов вываливались, подобно крысам из своих нор, группы туристов, уткнувшихся носами в зеленые путеводители. И, проходя мимо них, Терри вдруг почувствовал себя в центре всеобщего внимания.
Мяч, брошенный одним из детей, катился прямо к нему. Он поднял его и бросил назад, детям. При этом цепочка, которой чемоданчик был прикован к руке, — лязгнула, и дети все посмотрели на него. Мяч поскакал через площадь, а голуби с шумом поднялись и исчезли, как духи исчезают с рассветом.
Он прошел через каменные воротца на другом конце площади и оказался перенесенным на пять столетий назад. Прямо перед ним извивались узкие улочки. Из одного из раскрытых окон раздался детский плач, а потом и успокаивающий голос матери, укачивающей проснувшегося ребенка. Фасады домов каменными утесами подымались по обе стороны улицы, на которой и двоим трудно разойтись.
В такую по здешним понятиям рань на улицах почти никого не было. Только лавочники гремели огромными ключами, открывая ржавые замки решеток, закрывающих витрины их магазинчиков. Они улыбались ему и желали доброго утра. Ноздри приятно щекотал запах свежеиспеченного хлеба.
