Шарль. Ну хорошо. Только установим ряд правил. Они будут питаться наверху, еду им будут подавать раз в день, никаких прогулок – ну разве изредка по парку, никаких контактов с нашими детьми. Официально они снимают комнаты у нас наверху, и точка.
Грейс. God save the King and the British Navy![27]
Их было четверо: бабушка, отец-ювелир, маленький мальчик по имени Мишель и служанка. Существование под одной крышей наладилось наилучшим образом, иначе говоря, с максимальной взаимной осторожностью. Детям Бегбедеров запретили подниматься на третий этаж, и родители ни словом не обмолвились им, кто такие эти тихие квартиранты наверху. Ламберы жили замкнуто, скрытно – не жили, а сидели в добровольном заточении под гнетом вечного страха. От трех коров с фермы, находившейся в глубине парка, ежедневно получали по десять литров молока. В семейные анналы вошел день, когда на виллу «Наварра» явился с визитом немецкий офицер. Если верить моим теткам, случилось это в сентябре 1943 года. Оберштурмфюрер оценил дивный вид на Пиренеи, прекрасный французский парк и роскошь обстановки. Пока он звонил в парадную дверь, моя американская бабка Грейс, не потерявшая присутствия духа, кликнула детей (Жеральда, Мари-Соль, Эвелину и моего отца) и велела им затеять самые шумные игры – носиться по всему дому, кататься по перилам лестниц, врываться в гостиную и библиотеку, гоняясь друг за другом «в салки» – одним словом, озорничать напропалую, изображая дурно воспитанных сорванцов.
Запах передней – это запах детства моего отца; в нем смешиваются ароматы мастики, линолеумного пола лифтов, сухих цветов и застоявшегося воздуха. Он до сих пор витает в холле виллы, переоборудованной в роскошную гостиницу. Несмотря на ремонт, превративший нашу игровую в подвале во внутренний бассейн, дух прошлого так и не выветрился; мне постоянно хочется, чтобы кто-нибудь распахнул окна и впустил в дом свежесть Пиренеев. В 1943 году офицер поднимался по ступеням крыльца и вдыхал те же ароматы, какие ощутите и вы, если сегодня вечером забронируете себе здесь номер. Сторожиха Катрин со своим мужем Леоном помчались на третий этаж предупредить Ламберов; надо полагать, у семейства затворников сильно участился пульс, стоило им заметить через слуховое оконце автомобили рейхсвера, припаркованные на главной аллее. Немец повел себя вполне корректно: никакого нацистского салюта, зато щелкнул каблуками и склонился поцеловать руку мадам Бегбедер.
– У вас прелестный дом, мадам! Не позволите ли взглянуть на вашу гостиную,
– Видите ли… Дело в том, что у нас очень большая семья, и, к несчастью, сейчас нет ни одной свободной комнаты. – Новый приступ кашля. – Дом переполнен… Дети, слуги, шофер, горничные, кухарка… Кроме того, не хотелось бы подвергать вас опасности. Мы лечим заразных больных.
– Дорогая мадам, вы ведь понимаете, что я вправе реквизировать ваш дом на военные нужды.
– О, разумеется, если сочтете нужным. Не думаю, что несколько крошечных бацилл способны запугать вермахт, не так ли?
В этот миг на лестнице показалась мать моего деда.
– Что здесь происходит, Грейс? – поинтересовалась она. – Кто этот господин?
– Не волнуйтесь, мадам, мы просто беседуем с нашим любезным гостем.
– Кто эта старуха? – спросил по-французски немецкий офицер.
– О, позвольте представить вам мою свекровь: знаменитая художница Жанна Дево, она живет с нами. И – прошу извинить меня, господин лейтенант, – но по-французски нехорошо говорить «старуха». Надо сказать «пожилая дама».
По двору важно прошествовали коровы.
– А это что еще такое? – удивился офицер.
– Здесь рядом ферма…
– Ну хорошо, но неужели даже на третьем этаже у вас не найдется для нас места?
Повисла тревожная тишина. И тогда вступила Жанна, с блеском продемонстрировав свою сообразительность.
– Ах нет! – воскликнула она. – На третьем этаже мы держим сено для коров!
– Ach so! Благодарю за радушный прием. Мы подумаем, воспользоваться ли нам вашим гостеприимством, и, возможно, еще вернемся. Auf wiedersehen!
Он не вернулся.
Ламберы покинули виллу «Наварра» в августе 1944 года, после отступления немецких войск. Усаживаясь в машину, бабушка – ее звали Симона – пробурчала: «Четыре года коту под хвост! Немедленно в Париж!» Похоже, такая черная неблагодарность несколько обескуражила моих деда с бабкой. Они никогда не упоминали об этой истории и не поддерживали с семьей бриллиантовых воротил никаких связей. Разве нельзя спасать евреев, оставаясь при том убежденными католиками, монархистами и ретроградами с легким оттенком антисемитизма? Снобов часто упрекают в том, что они слишком поверхностны, но и они, случается, проявляют героизм, пусть и немного легкомысленный, и укрывают целую семью только потому, что она принадлежит к их социальному слою. Однако это не мешает им держать дистанцию, словно бы напоминая: «Если я спас кому-то жизнь, не подумайте, что мы вместе пасли свиней!»
