— Американцы, — говорил Дуглас, — ваша республиканская политика, так же как и ваша республиканская религия, лишена последовательности. Вы хвастливо заявляете о своей любви к свободе, о своей высокой цивилизации, о своей чистой приверженности христианству, а между тем все политическое руководство страны в лице двух главных политических партий торжественно поклялось поддерживать и продолжать рабство трех миллионов ваших соотечественников. Гордясь своими демократическими порядками, вы извергаете проклятия на коронованных тиранов России и Австрии, сами же вы согласны оберегать тиранов Виргинии и Каролины и быть жалкими марионетками в их руках. Вы предлагаете у себя убежище иностранцам, спасающимся от гнета у них на родине, но когда у вас в стране люди тоже бегут от гнета, вы расклеиваете объявления об их поимке, устраиваете на них облавы, бросаете их в тюрьмы, убиваете их… Вы проливаете слезы над побежденной Венгрией, ваши поэты слагают скорбные строки о ее несправедливой судьбе, ваши ораторы и государственные мужи произносят о ней речи… Ваши отважные сыны готовы взяться за оружие, чтобы помочь Венгрии в ее борьбе против тиранов, но когда дело касается рабов в Америке, терпящих в десять тысяч раз больше несправедливости, вы храните гробовое молчание… Все вы загораетесь чувством, когда говорят о свободе для Франции и Ирландии, но вы холодны, как айсберги, когда говорят о свободе для негров в Америке!
Люди выходили на улицы города, повторяя слова Дугласа. Делегаты разъезжались по своим штатам, повторяя их, чтобы не забыть.
А в это время в штате Иллинойс скромный член законодательной палаты Авраам Линкольн говорил: «Народ имеет священное право подняться и свергнуть существующее правительство и учредить новое, какое он считает более подходящим… Революциям присуща та черта, что они не продолжают старых обычаев и старых законов, а, ломая и то и другое, создают новые».
„Когда чаша их слез переполнится, когда стоны их заставят омрачиться даже небо, несомненно, справедливый господь узрит, наконец, их горе и своей испепеляющей грозой докажет, что он наблюдает за жизнью на земле и что она не брошена им на произвол судьбы“.
Америка не помнила еще такого урожая хлопка. По всему Югу пышно пенилось его белоснежное море. Под тяжестью хлопка валились с ног работники-негры. По всем дорогам скрипели возы, и запряженные в них мулы с трудом тащили наложенную горами белую кладь. Хлопкоочистительные машины изрыгали пламя и дым; трещали прессы, давя и обуздывая дрожащий хлопок, пока он не превращался в застывшую, бездыханную массу; тогда его паковали в тяжелые квадратные тюки и складывали на речных пристанях вдоль железных перил и на гнилых мостках деревенских причалов. Отсюда пароходы отвозили его в Англию кормить ненасытные ткацкие фабрики и в порты-муравейники Китая. Душистое облако процветания окутывало американский Юг в 1854 году.
Уильям Фрилэнд с довольным чувством объезжал свои владения. Правда, они поубавились, но если цены на хлопок будут продолжать расти, ему обеспечена легкая жизнь на много лет. После смерти матери Фрилэнд передоверил все управление плантацией наемным надсмотрщикам. Сам он в дела не вмешивался, проводя большую часть времени то в Балтиморе, то в Вашингтоне, то в Ричмонде. Смуглый, всегда немного томный, с легкой проседью в волнистых волосах, он очень нравился дамам. Он так и остался холостяком.
С появлением надсмотрщиков порядка на плантации стало больше. Побеги рабов прекратились. Последняя беглянка была молодая мать с грудным ребенком. Собаки поймали ее возле речки и растерзали на куски. Этот случай заставил Уильяма Фрилэнда на некоторый срок уехать из имения.