Сторонники основателя движения не были склонны прощать Ранка, не говоря уж о том, чтобы предать инцидент забвению. Они полностью разделяли подозрения Эрнеста Джонса. В Рождество берлинская группа – Эйтингон, Закс, Абрахам – отправила «дорогому Отто» письмо, приветствовавшее его возвращение в лоно психоанализа, однако сердечность слов не могла скрыть некоторую язвительность. Трое берлинцев напоминали Ранку о его невротическом поведении и усиленно намекали, что, несмотря на то что он пересматривает свои взгляды, возвращаясь к психоаналитическим истинам, ему стоит воздержаться от публикаций. Эту паузу он может использовать для дискуссий и восприятия критики коллег. Несколько дней спустя их примеру последовал Эрнест Джонс. В дружеском, но несколько покровительственном письме к Ранку он выразил удовлетворение его «более ясной самооценкой» и «желанием восстановить дружбу». Искусно обойдя пять лет споров и враждебности, Джонс заверил «дорогого Отто», что дружба с его стороны никогда не прерывалась, поэтому он решительно и с полной сердечностью приветствует его шаги к примирению. Тем не менее в отношении Джонса чувствуется некоторая суровость: одними словами прошлое не сотрешь. Перефразируя знаменитую строчку из «Фауста» Гёте, которой Фрейд завершил «Тотем и табу», Джонс отметил: «В конце было дело» – «Am ende ist die tat». Ответом Ранка на эти внешне дружеские послания стало возвращение в Соединенные Штаты в начале января. Он не хотел и не мог оставаться в Вене. Фрейд, все еще не потерявший терпения, надеялся, что в своем новом американском турне Ранк компенсирует ущерб, который он нанес первой поездкой.
Практически всю зиму 1925 года мэтр пытался вернуть свое прежнее отношение к Ранку. В марте, после возвращения того из второго турне по Соединенным Штатам, Фрейд сообщил Абрахаму, что «снова распространил» на Ранка свое полное доверие. Даже в июле у основателя психоанализа еще тлела искра веры в своего непредсказуемого ученика. Тем не менее, несмотря на склонность Фрейда принимать желаемое за действительное, неприятные сравнения Ранка с Юнгом, к которым прибегала часть сторонников мэтра, к сожалению, все больше казались ему уместными. Юнг тоже отправился в Соединенные Штаты читать лекции, в которых он одновременно заявлял о преданности Фрейду и претендовал на оригинальность. Юнг тоже испугался собственной смелости и многословно извинялся за странное поведение, но затем отказался от своих слов. И наконец, Юнг, как представлялось основателю движения при взгляде в прошлое, извлек немалую пользу из отказа от его бескомпромиссных теорий. Естественно, Ранк приходил в ярость, если кто-то сравнивал его с Юнгом. Для него и его новых последователей эти подозрения и сравнения звучали как оскорбление.
Отчасти это было верно. Ранка называли вероломным, и он стал мишенью для агрессивного анализа со стороны своих бывших друзей. Это была старая история. Даже Фрейд, по-прежнему питавший отеческие чувства к Ранку, не удержался от постановки ему диагноза, словно своему противнику. Он называл Ранка то сыном с эдиповым комплексом, то жадным предпринимателем. Еще в ноябре 1923 года мэтр так истолковал один из снов Ранка: «юный Давид» – Ранк – хочет убить «хвастливого Голиафа» – Фрейда. «Вы грозный Давид, которому своей травмой рождения удастся опровергнуть мою работу». Следующим летом основатель психоанализа сказал Ранку с полной откровенностью, что теория травмы рождения, которая влечет за собой «устранение отца», была неточным переводом собственного несчастного детства в термины грандиозной теории. Если бы Ранка проанализировали, заключил Фрейд, он бы переработал эти давние воздействия вместо того, чтобы строить на своем неврозе честолюбивое сооружение. Затем, в ноябре, перед публичным самоанализом Ранка, мэтр резко характеризовал «дорогого Отто» как человека, которому «угрожает моя болезнь и ее опасность для его средств к существованию», который искал «спасительный остров» и нашел его в Америке. «Это действительно случай крысы, бегущей с тонущего корабля». Сражаясь с сильным невротическим комплексом отца, Ранк, очевидно, не мог сопротивляться потоку долларов, который предлагал ему Нью-Йорк. Диагноз, к которому в конечном счете пришел основатель психоанализа, был неприятным для Ранка…
