С 1180 года эти князья были помещены за рамки контроля королевской канцелярии, которая присуждала княжеский титул лишь ограниченному числу лиц — не более сотни. Эти князья должны были иметь огромные земельные владения — по нескольку графств, некоторые из которых жаловались ими своим вассалам. Так что здесь речь шла о тех, кто практически или теоретически (некоторые епископы) стоял выше графов: во-первых, герцоги, маркграфы, ландграфы; во-вторых — вся церковная знать. Кроме того, князья присягали только королю (при этом миряне могли быть связаны с духовенством) и получали свои ленные владения непосредственно от короля и только от короля. Они составляли высший класс феодального общества, которому отныне поручались королевские выборы, тем более что в эти же годы вассальные присяги начинали выстраиваться в строгую иерархическую схему, разделяющую знать, стоявшую одной ступенькой ниже короля: сначала на три сословия (князья духовного звания, светские князья, дворяне), а затем на шесть или семь сословий в соответствии с подразделениями дворян на группы; схема формировала то, что немецкие юристы называют
Эта эволюция политического общества, порожденная одновременно медленными внутренними изменениями и решениями, последовавшими за осуждением Вельфа, привела к установлению нового строя, который был описан лет сорок спустя в труде Эйке фон Рапгау
Обязательная реинвеститура конфискованных и выморочных ленов не позволяла создать обширные королевские владения, которые на протяжении столетий распространились бы на большую часть Германии. Даже если бы какая-либо династия, подобно французским Капетингам, смогла прибрать к рукам многие крупные лены благодаря брачным союзам и наследствам (Филипп Август увеличил свои владения прежде всего, путем конфискаций и захватов), она все равно не могла быть уверенной в сохранении для себя короны и даже сама ее власть, вызывающая недоброжелательность электоров, могла бы привести к ее утрате. Кроме того, имперские князья практически мешали монарху сохранять связи со своими нижестоящими вассалами. В результате иерархизации присяжной системы — а следовательно, знати — принцы присваивали себе контроль над множеством прямых вассалов короля, то есть тех, кто проживал на принадлежащих землях и, стоя на иерархической лестнице ниже их, должен был подчиняться им, а не непосредственно королю, который принадлежал к высшему эшелону, а значит, был отделен от них рядом промежуточных ступеней. Таким образом, князья распространяли свою власть на графства, до сего времени подчинявшиеся непосредственно монарху, и на королевских должностных лиц, чиновников, некогда рассаженных сувереном по всем областям Германии, но теперь легко подпадавших под их пяту, так как функции их стали ленными. В то же время королевский суд превращался в исключительно феодальное учреждение, и сфера деятельности королевской канцелярии в нем все больше сокращалась. Идея общественной власти короля превращалась в дым. Король сохранял свой авторитет, собственные заслуги и свойства, определенные прерогативы, свое место на самой вершине общественной пирамиды. Но все это в действительности соответствовало феодализации всей политической организации и укреплению феодальной монархии.
Процесс над Генрихом Львом, позволяющий заметить эту эволюцию и ускоривший ее темпы, может быть представлен как ошибка Барбароссы, побудительные причины которого, если не считать их просто результатом недостатка ума и неловкости, на первый взгляд непонятны. Но по размышлении и с учетом того, что интерпретация событий возможна только при условии, что историк способен понять менталитет интересующей его эпохи, становится ясным, что Штауфен не был ни глупцом, ни неловким правителем.
