— Мне кажется, разговор о Боге и Толстом, как никогда более уместен, — развил заявленную тему ведущий. — Да, Европа благоденствует, но наши души не могут быть спокойны. И вот представим себе, если бы не было Израиля, то и раздражения в мире было бы гораздо меньше. Однако не все с этим согласны. Поэтому я приглашаю на сцену известного экстремиста, чтобы вы на него посмотрели. Прошу вас, полюбуйтесь на этот, пока еще не изжитый нами, кошмар.
Кошмар, как ему и положено, не стал утомлять публику излишним академизмом.
— Если кто заметил, — начал он, — Израиля две тысячи лет не было, а войны все равно были. Значит дело не в Израиле, а в евреях, и стирать с карты нужно не Израиль, а самих евреев. Я понимаю, со мной не все и сразу согласятся, потому что мои идеи слишком новы и неожиданны для ваших насквозь прокисших мозгов.
— Однако мысль не так уж и нова! — капризно возразил с места какой-то с виду книжный червь. — Три тысячи лет назад ее высказал Амалек, две тысячи лет назад Цицерон, тысячу лет назад Готфрид Византийский и не далее как вчера профессор Абу Райяд на ученом совете нашего университета.
— Ненавижу книжных червей! — искренне поделился с публикой своими соображениями на этот счет Кошмар. — Вечно они со своей эрудицией под прикрытием научной достоверности объективно льют воду на мельницу сионизма.
— Господа, господа, — вмешался ведущий. — Давайте не будем слишком опережать события. Пока существует государство Израиль, ставить вопрос об уничтожении евреев в Европе преждевременно и неэтично, что понимает любой школяр. Предлагаю объявить многострадальной Елене благодарность с занесением в анналы истории и предоставить ей вид на жительство в любом арабском квартале Европы. А в заключение нашей передачи попрошу всех встать.
На студийном экране появился текст «Оды к радости» со слов:
— Попса, однако, — не удержался от принципиальной оценки текста рокер Эдвин Брус-Никин, однако вместе со всеми запел:
На этом эфир закончился. Народ разошелся, сразу же позабыв, что он спел, и только Брус-Никин еще целую неделю чертыхался и бубнил себе под нос: «„Страстотерпца ждет она“, это ж надо, тьфу ты, гадость какая».
И будучи высоким профессионалом, он так и не угомонился, пока не набросал несколько строк первой в своей жизни попсовой баллады:
Перечитав строфы своего сочинения на другой день, он понял, что кончился как творческая личность и уже со спокойной душой написал нечто восходящее и вовсе к замшелой библейской традиции:
Стоит ли говорить, что после этого он проделал обратный покаянный путь от опрощения к марихуане.
А вот европейская карьера Лены сложилась куда удачнее. Несмотря на сильнейшее искушение принять православие, она нашла в себе силы стать католичкой и, оставаясь дамой мирской, преподает иврит на курсах духовной лингвистики Тристиниатского аббатства. Мать аббатиса ее очень ценит и лично исповедует, что, конечно, большая честь для новообращенной.
Они общаются и неформально. Лена иногда рассказывает духовной матери о школе для особо одаренных детей в городе Пардес-Ольге, где она когда-то, после окончания АКИВы служила младшей надзирательницей. Аббатиса выслушивает эти истории всегда с большим вниманием и, что особенно интересно, всячески поощряет переписку Елены с учителем Фридрихом из Израиля.
В последнем письме, например, Елена сообщила своему старому знакомому, что аббатство изредка чем-то неуловимо напоминает ей кибуц на горе Кармель близ Хайфы, в котором она начинала свой жизненный светский путь, как ни крути, а в итоге приведший ее к Богу в Европу.
