Это был первый вопль, который я поняла. Можно было сразу догадаться.
— Шурка завтра же в школу пойдёт, он нам обещал!
— Шурка очень способный, Вы даже представить не можете, какой он способный!
— Он быстро всех догонит, и учителя помогут, мы с ними уже договорились!
— Пожалуйста, не отдавайте его в детдом! Мы все будем ему помогать!
Честно говоря, под таким натиском устоять было трудно. Я не сразу сообразила, что сказать ребятам.
— Я обещаю вам, мальчики, сделать для Саши всё, что смогу. Мы с ним вместе будем решать, как нам поступить…
Мальчишки вскоре ушли, и пока они топали гуськом до калитки, даже через заклеенные рамы я слышала их звонкие голоса. Саша не смотрел на меня, ему было неловко.
— Вы не думайте… Я их не подговаривал… Они сами пришли…
— А я и не думаю! — Поспешила я его успокоить.
Не смотря на холод — старый градусник на оконной раме упорно показывал минус двадцать пять градусов, я выразила желание прогуляться по посёлку. К своей радости, я обнаружила, что сухой сибирский воздух заметно смягчает температуру, не как в наших влажных краях. Мы спокойно прошлись по широкой расчищенной улице посёлка, где было много спешащих по своим делам людей. Саша со многими здоровался, и меня приятно удивило, что он с удовольствием представлял своим знакомым и меня.
— Это моя сестра… — Говорил он и улыбался, растягивая короткую верхнюю губу с грубым белёсым рубцом посередине.
Но вдруг он как-то резко дёрнул меня за рукав и быстро свернул в ближайший переулок. Я только и успела заметить пожилую женщину, которая прошла мимо, делая вид, что нас не заметила.
— Что случилось? Кто это, Саша? — Не удержалась я от вопроса.
Он сначала набычился, но потом всё-таки ответил.
— Это Надежда Захаровна, наша классная…
— Понимаю… — Протянула я.
Но мальчик вдруг встрепенулся и заговорил быстро, словно боясь, что я его остановлю.
— Нет, Вы не понимаете! — Он остановился и крепко сжал рукав моей шубы. — Пока мама в больнице лежала, я ходил в школу. Я всегда хорошо учился, могу дневник показать… Потом маму домой привезли умирать… Она долго умирала, целых два месяца. В последнее время совсем плохо было, я её оставить не мог. Но уроки всё равно делал, ребята приносили задания… — Он поперхнулся холодным воздухом, закашлялся и продолжил осипшим голосом. — Ну, а потом, когда мама умерла, я в школу вернулся, но все учителя так на меня смотрели… Я старался терпеть, но очень трудно было… А Надежда Захаровна прямо на уроке… Что-нибудь объясняет, она математичка… Объясняет, а сама ко мне подойдёт и по головке меня гладит, как маленького… А у самой слёзы в глазах. Я не плачу, а она… Я, конечно, понимаю, что она от души… Один раз кто-то из ребят даже захихикал… Вот я и перестал в школу ходить. Не могу, понимаете? Я знаю, что можно и самому дома учиться, а потом в школе экзамены сдавать… Мне вот только надо все подробности узнать. Учиться я обязательно буду.
Я долго молчала, переваривая сказанное. Я хорошо понимала своего брата, но… Когда умерла моя мама, и я поняла, что никому больше не нужна, как мне хотелось, чтобы кто-нибудь погладил меня по головке и пожалел… Я долго молчала, думая о своём, так долго, что мальчик вопросительно взглянул на меня. Я вспомнила, что у нас с ним ещё длинных три дня впереди, и решительно перевела разговор на другую тему.
— Саш, ты мне говори «ты»… Я ведь твоя сестра. Мы с тобой одни остались из нашего рода, вот и давай держаться друг за друга. Я очень рада, что у меня есть такой брат, как ты.
— Хорошо… — Кивнул он головой. — Я постараюсь. Сразу трудно… Но я привыкну.
Разговаривать с ним было легко. Голос у него ломался, то переходил на мужской баритон, то срывался и становился хриплым. Но я быстро к этому привыкла и перестала обращать внимания так же, как и на его уродливо зашитую губу и мрачный взгляд из-под сросшихся бровей. Саша охотно отвечал на мои вопросы, показал всё своё хозяйство — шесть кур, петуха и корову, которую любил и с удовольствием за ней ухаживал. Хлев, в котором она стояла, примыкал вплотную к дому, был хорошо утеплён, и даже в нынешний мороз здесь было довольно тепло, только едва заметный пар шёл от нашего дыхания и кружился у ноздрей бурёнки. Кормов у неё было достаточно, запастись помогли соседи, и доил он её лихо, умело и основательно. Я тоже попросилась попробовать, но тут же опрокинула подойник и облилась молоком с ног до головы. Это рассмешило нас обоих, и почему-то усилило доверие мальчика ко мне…
До утра я так и не заснула. Рано утром услышала, как встал в темноте Саша, тихонько собрался и вышел в сени. Звякнул подойник в его руках, и хлопнула тяжёлая уличная дверь… Наступил следующий день, а я так ничего и не придумала.
Галина Павловна пришла, как мне показалось, намеренно ко времени вечерней дойки. Мы опять пили чай с конфетами и вкусными мягкими пряниками, которые я купила в большом сельском магазине. Но как только Саша ушёл в хлев, она заговорила быстро, словно боясь не успеть объяснить мне что-то до его возвращения.
— Он Вам, Лариса, сказал, почему в детский дом не хочет? Нет?
