— С иконой всё в порядке, не волнуйтесь. Она в спецхране, опечатана. Хорошо, что реставратор не успел в Петербург уехать. Внимательно её осмотрел и никаких повреждений не заметил. Стекло, конечно, придётся новое вставить. А всё серебро, похищенное из храма, находится у меня в сейфе.
— Образ надо вернуть людям… В храм…
— Вернуть её до суда мы не можем, поскольку она — вещественное доказательство. Как только пройдёт суд, а он будет только после того, как Вы выйдете из больницы, всё украденное будет возвращено в храм.
Отец Михаил прикрыл глаза в знак согласия.
— Кто они, эти разбойники?
— Да так — мелкие воришки. Икону похитили по глупости, услышали про реставратора, поняли, что она — большая ценность. Хотели разбогатеть, но даже не подумали, куда её девать? Вокруг нас леса и болота, единственная шоссейная дорога через город проходит, далеко не уедешь. И нож этот придурок в ход пустил с перепугу. Говорит, что Вы их увидели и могли признать…
— Сигнализация… Почему была отключена сигнализация?
— Там хитрая история… Матушка Ваша… забыл, как её зовут…
— Мария.
— Да, Мария. В тот день приболела. Поручила закрыть храм и включить сигнализацию своей дочке, довольно кокетливой девице. Та вроде бы всё сделала, как надо, но дверь запереть не успела. Парни эти не собирались храм грабить, шли мимо. Эта девчонка их знакомой оказалась. Они её увидели, решили, что можно, рискнуть. Принялись зубы ей заговаривать. Один с ней болтал, отвлекал, а второй за её спиной отключил сигнализацию, которую она только что включила… Девица спокойно домой ушла. Замки в дверях собора не слишком надёжными оказались, ну, и кое-какой воровской опыт у этих разбойников имелся… Вот так они и оказались в храме.
Сам следователь едва успел задать священнику несколько вопросов, как Пётр Васильевич выпроводил его из отделения. На пороге успокоил.
— Если всё пойдёт по плану, то дня через два-три мы отца Михаила в палату хирургического отделения переведём. Там все свои вопросы и зададите.
В зале суда собрался почти весь город. Покушение на настоятеля храма, любимого священника, кража чудотворной иконы и воровство ювелирных изделий из церковной лавки наделали много шума. Были здесь не только прихожане собора, но и много членов городского правительства во главе с самим председателем муниципалитета, который прекрасно знал отца Михаила, и даже посетил его несколько раз в больнице. Прибыв в зал суда одним из первых, председатель встретил отца Михаила с матушкой Натальей прямо в дверях, сел рядом с ними и расспрашивал, как здоровье, всё ли в порядке с домашними и не нужна ли его, начальника помощь. Марина, конечно, тоже была здесь.
— Ненавижу этих подонков. Если им хороший срок не дадут, я письмо президенту напишу. В больнице все сотрудники подпишутся.
— Угомонись, Марина… — Урезонивала её матушка Наталья. — Сама себя не заводи и людей не баламуть. Вразумит Господь судью и заседателей, вот увидишь, они примут справедливое решение.
Марина исподтишка взглянула на отца Михаила. Тот поймал её взгляд, укоризненно прокачал головой.
— Видать, плохо ты мои проповеди слушала.
Марина упрямо встряхнула головой.
— Я всегда Вас внимательно слушаю, отец Михаил. Я прекрасно помню, что Вы всегда убеждаете ненавидеть сам грех, а не человека его совершившего. Но это легко сказать, а как сейчас отделить одно от другого?
Народу было так много, что Марина едва поместилась на крайнем сидении у самой «клетки» для обвиняемых. Их привели скоро. Все взгляды присутствующих в зале повернулись к ним, люди возмущенно зашумели, и судье пришлось повысить голос. Город был небольшой, многие жители узнавали грабителей: кто-то видел их в подозрительной компании, кто-то в рюмочной, кто-то в магазине. Подняла взгляд на арестантов и Марина. Возмущённый и негодующий взгляд: что же это за нелюди такие, что могли поднять руку на священника? И обмерла. В «клетке» сидел Колька, Николай Найдёнов, её названный брат по детскому дому. Колька, встретив её потрясённый взгляд, тут же, низко опустил голову и спрятал бледное осунувшееся лицо в поднятый воротник куртки. Сердце Марины сильно билось, голова просто трещала, звенело в ушах. Она никак не могла придти в себя, и почти не слышала, что происходило в зале суда. На Кольку она больше не смотрела.
Заседание длилось недолго. Обвиняемые свою вину признали, попросили прощения у отца Михаила и его жены, а также у всех прихожан храма за попытку украсть святыню. Марина плохо слышала речь прокурора, после него выступал защитник. Говорил что-то о Колькином детдомовском детстве, о том, что это серьёзное преступление было совершено обоими по глупости. Оно не было заранее продумано и спланировано. Отец Михаил в своём слове просил смягчить наказание обоим подсудимым, обещал не бросить их в колонии, и, по возможности, помочь их становлению на правильную дорогу.
Когда подсудимым дали последнее слово, Николай встал, откашлялся и хрипло произнёс.
— Простите, отец Михаил. Вы меня крестили. А я… Простите.
Голос его дрогнул, и он замолчал, отвернувшись.
