Марина поздоровалась с дежурной няней изолятора, и едва появилась на пороге спальни, как Галка выскочила из постели и повисла у неё на шее.
— Ложись, не бегай босиком. Лариса Федоровна говорит, что у тебя сопли.
— Ага, блин. Но уже лучше. У меня нос уже от платка красный, видишь?
— Не вижу. Здесь темно.
Галка забралась под одеяло и хлопнула по нему ладошкой.
— Посиди со мной.
Марина присела на краешек её постели.
Девочка притихла ненадолго, потом вздохнула.
— Я всё думаю, Марина…
— О чём?
— А ты могла бы быть моей сестрой?
У Марины что-то защекотало в носу, голос дрогнул.
— Наверно…
— Ведь у нас с тобой даже фамилии одинаковые. Мы обе — Найденовы. Давай придумаем, что ты моя сестра.
— Давай.
— И ты будешь забирать меня к себе по выходным?
— Буду. Если дежурить не поставят. Но при одном условии.
— Каком?
— Если ты не будешь говорить «чё» и «блин».
— Я постараюсь. У нас все так говорят.
— А ты не говори.
— Больше не буду.
Марина долго не могла заснуть. Мысли вертелись в голове, сменяя одна другую. Она то и дело включала и выключала свет. И, то ли вслух, то ли про себя разговаривала с Еленой Ивановной, всегда незримо присутствующей в этой квартире.
— Вот, Елена Ивановна… Я, наконец, сделаю всё, что обещала. Я поеду в Ваш город Ленинград, я разыщу этот Театральный музей, и помнить Вас будут не только в этом доме.
Она задремала только под утро и едва не опоздала на работу.
Только в середине дня у неё появилось время поговорить со своим начальником. Дверь в его кабинет, как всегда, была открыта, и Марина вошла с заявлением в руке.
Пётр Васильевич сидел на диване, вытянув вперёд усталые ноги в пляжных шлёпанцах. Он отдежурил сутки и следующий рабочий день подходил к концу. Дежурство было напряжённым. Он почти не покидал операционную. Ночью пришлось трижды давать наркоз на неотложных операциях, рано утром «Скорая» доставила больного прямо на операционный стол с ножом, торчащим в сердце. Операция закончилась, когда в больнице уже был в разгаре новый рабочий день. В самом отделении реанимации были заполнены все койки: четверо больных, прооперированных сегодня ночью, и двое гастарбайтеров, поступивших двумя днями раньше. Все они требовали внимания не только дежурной службы, но и заведующего отделением. Ноги гудели от долгого стояния возле операционного стола, и, вытянув их, Пётр Васильевич вертел стопами, чтобы снять напряжение.
— Ты чего хочешь?
— В отпуск хочу.
— А кто работать будет? Без содержания не отпущу.
— А в счёт очередного? Мне всего неделю надо.
Пётр Васильевич не сразу поднялся с дивана, прошёл, прихрамывая, к своему столу.
— Давай твою бумажку. — Бегло прочитал написанное. — Хитрая ты, Маринка. На майские праздники с выходными все десять дней набегают. Много.
— Зато я летом буду работать.
— Ладно. Бери свой отпуск. — Пётр Васильевич расписался в её заявлении и вернул ей листок. — Чего так вдруг? Замуж собралась, что ли?
Марина засмеялась.
— Меня никто не берёт, я — детдомовская. Мы у мужчин не котируемся.
— Ну, и зря. Я тебя когда-то санитаркой в отделение взял, ни разу не пожалел. Теперь вот медсестрой работаешь — никаких претензий. И вообще я тебе хочу предложение сделать… Не замуж. У меня жена хорошая, а другое. Ты ведь знаешь, что Людмила Владимировна категорически решила на пенсию уходить. Вот мы твою кандидатуру на её должность старшей медсестры обсуждаем очень серьёзно. Ты что про это думаешь?
— Ой, не знаю, Пётр Васильевич… Это так сложно.
— Не кокетничай. Ты её уже сколько раз заменяла? — Марина не ответила, только отвела глаза. — Вот именно. Для тебя сложность только одна: ты у нас правдолюб детдомовский. Чуть что — сразу на абордаж бросаешься. Чего опять с сестрой-хозяйкой поругалась? Жаловалась на тебя нынче.
— Так у неё льда зимой не выпросишь. Говорю днём: «Смирнову надо постель поменять». А она в ответ: «Положено вечером перестилать. Вечером постель и выдам». А что больной до вечера будет мокрым лежать, ей дела нет.
— Ладно. Тут ты права. Я скажу ей, чтобы тебя слушалась.
— Не надо. Сама разберусь.
— А чего с экономисткой повздорила?
— Так она собирается у нас полставки санитарки в приёмное отделение забрать.
— Первый раз слышу.
— Видите — опять за Вашей спиной. Летом, когда Вы были в отпуске, а я Людмилу Владимировну замещала, отдала полставки медсестры в нейрохирургию. Сделает сначала, а потом Вам ничего не остаётся, как приказ подписывать… Ненавижу это её любимое: «Я вам плачу, я вам плачу». Как будто она нам зарплату из своего кармана платит.
— Ладно. Завтра пойду с главным разбираться. Но ты всё-таки веди себя потише на хоздворе. Спокойнее надо, так быстрее результата добьёшься. Станешь старшей — надо будет не только в своём отделении заниматься разборками, но и с администрацией больницы ладить. А там надо всегда между Сциллой и Харибдой проскакивать.
— Между кем и кем? — Не поняла Марина.
Пётр Васильевич с сожалением посмотрел на неё.
— Хорошая ты девка, Маринка, ловкая, работящая, и очень даже неглупая. Но дремучая, как Маугли.
Марина покраснела. Даже уши запылали.
