— Знаешь, вы были моими любимыми учениками. Ты и Первый. Как часто мне придётся жалеть, что у вас не было наших крылий?
— Летящий, скажи мне, почему я делаю это?
— Либо дорога твоя велит тебе, и тогда тебе должно смириться, либо кто-то другой её предопределяет, в таком случае тебе стоит бороться. А может, это просто ведёт тебя смерть. Тут уж нужно выбирать. Ты бы порадовался подобной возможности?
— Я просто не могу больше… мне нужна эта тропа.
— Тут тебе никто не сможет подсказать. Эта тропа — только твой выбор.
— Погоди, соорн-инфарх, не уходи!
— Мы сказали друг другу всё, что могли. Прощай, быть может, свидимся ещё, надеюсь, при более удачных обстоятельствах.
Он уходил и качал головой. Мудрая старая птица, некогда спасшая человечество, летящий не желал насильно спасать лишь одного-единственного его представителя. Или просто считал, что на самом деле он — человек — и сам по себе вполне на это способен.
Так, волна за волной, захлёстывали меня огненные валы отчаяния и ледяные валы сомнений. Я метался в бреду, раздираемый противоречиями, не зная, что же со мной творится. Мои Учителя… их было слишком много для меня одного, они были слишком разными, их уроки противоречили друг другу и вместе — всему тому, что я мог назвать собственным жизненным опытом.
Единственным, что вело меня сквозь пелену горячечного бреда — был призрачный, тлеющий где-то вдали образ покуда ускользающего от меня пути.
Я не желал никуда идти, я слишком устал. Я не желал ничего искать, уже найденное в этой жизни приносило мне лишь страдание. Я не желал выбирать, проблема выбора подтачивала меня изнутри, вышибая из-под меня последнюю опору. Нет ничего ужаснее, чем одиноко висеть в бездонном мраке чёрного озера небытия, но это мы с Духом уже проходили, мне это не было страшно вовсе, я даже жаждал где-то в душе этого, там, на самом дне, царило одно лишь спокойствие, всепоглощающая отрешённость. Возможность поразмыслить, утрясти в голове мысли, прийти к чему-то, наконец.
Эти десять дней и путь, что двоился, троился, сверкал передо мной, он не давал уйти в заветную пустоту. Ничего не делая, никуда не двигаясь, даже не видя ничего, кроме своего истерзанного лица, я всё-таки шёл. И делал свой выбор.
Жизнь вне времени, кропотливая, тонкая работа по устранению препятствий с пути человечества.
Жизнь, погружённая в неведомые глубины реальности вне пространства и времени, где нет страданий и нет боли, лишь звонкое журчание сплетающихся информационных потоков и полей вероятности.
Жизнь, полная силы и мужества, пронизанная воплощённым подвигом, вне страхов и сомнений.
Жизнь — волнующий полёт посреди миллиардов распахнутых глаз Крыла, распростёртая вне самой Галактики, объединяющая, скраивающая воедино две великих цивилизации.
Жизнь посреди кукольных лиц и жестоких сердец, что скрывают свою слабость под спудом тысячелетней истории, полная гнева и радости, жизнь истинная во всех смыслах, но такая далёкая от людей.
Я не мог не отбросить эти пути, они были слишком близки мне, я растерял бы с их потерей остаток своей самости, навсегда покинув пределы бренной телесной оболочки своего случайного носителя, стал бы даже не песчинкой… самим огненным потоком, неудержимо скользящим куда-то в пространстве-времени.
Не хочу!!!
Ожидание кончилось, я обретаю уверенность в том, что выбора у меня никогда и не было, несмотря на кажущуюся вам мою исключительность.
Не того вы искали всю свою жизнь, не меня!
Я всё сказал.
Теперь повелевайте!
Такой сумрачный теперь, взгляд последнего Учителя продолжал ласкать его душу подобно бархату. Чем бы ни закончилось это их подспудное противостояние, тот, кого называли Рэдэриком Ковальским, продолжал любить своего неведомого собеседника. Не мог не любить.
Они отправились вместе сквозь рокот и пронзительный свист моря окружающей их информации. Он, расходуя последние крохи отведённых ему сил, и Учитель, легко попирая пустоту, запутанную, как тайны Древа Времён, безыскусную, как само Пространство. Шли долго. Вечно.
То место было везде и потому — нигде конкретно. То место было всей Вселенной и потому — вовсе ничем. Странное место. Вокруг — мириады звёзд, но ничего не разглядеть в их свете. Величайшие по своей мудрости мысли витают поблизости, но чужды они и ужасны в своей жестокости и силе. Образы обычного, нашего мира сверкали вокруг, но не ухватить их, не распознать.
