В палатку заглянула Елена. Увидела письмо, тихонько отступила — не хотела мешать. Но Сергей успел заметить, как дрогнули её губы. Наверное, тоже ждет весточки от брата.
«Мы с папой каждый вечер молимся за тебя. Папа достал твою детскую фотографию — помнишь, где ты с его стетоскопом? Говорит, знал всегда, что врачом будешь.»
Стетоскоп. Тот самый, старенький, с потертой трубкой. Сейчас он лежал в санитарной сумке — единственная связь с прошлой жизнью. Отец отдал его перед отъездом: «Береги. Он счастливый.»
За пологом палатки послышались голоса — привезли новых раненых. Сергей торопливо сложил письмо. Работа звала.
«Сынок, береги себя. Папа говорит — главное, руки беречь. А я говорю — сердце береги. Без сердца врач не врач.»
Мамины слова эхом отозвались в душе. Сердце… А ведь она права. За эти дни он понял — без сердца здесь нельзя. Каждый раненый — чей-то сын, брат, отец. За каждой перевязкой — судьба, за каждой операцией — жизнь.
Из конверта выпала фотография — та самая, о которой писала мама. Маленький Сережа с отцовским стетоскопом. Глаза горят, улыбка до ушей — будущий доктор! Сергей невольно усмехнулся: как же все изменилось. Тогда медицина казалась игрой, увлекательной и немного таинственной. Теперь всё иначе, по-взрослому!
Теперь она стала передовой, где каждый день — бой со смертью. Где победа измеряется спасенными жизнями, а поражение? О поражениях думать не хотелось.
Краем глаза заметил, как Елена перебирает медикаменты, готовясь к ночному дежурству. Интересно, какой она была до войны? О чем мечтала? Может, тоже, как и он, играла в детстве в больницу?
«Доктор, там боец в сознание пришел, просит пить.» — её голос вывел из задумчивости.
Он спрятал фотографию в нагрудный карман — поближе к сердцу. Туда же, где отцовский крестик. Два талисмана — один от прошлого, другой для будущего.
«Сердце береги.» — мамины слова вдруг обрели новый смысл. Не просто сострадание к раненым, не только врачебный долг. А что-то большее, глубинное, то, что заставляет замирать, когда видишь, как Елена склоняется над ранеными, как ласково поправляет им подушки, как тихонько напевает колыбельную бойцу в бреду.
Война учила многому. Например, тому, что настоящие чувства не нуждаются в словах. Они — в касании рук над операционным столом, в молчаливой поддержке во время бомбежек, в чашке горячего чая, заботливо оставленной после тяжелой смены.
Ночью, между операциями, он пытался писать ответ. Строчки выходили короткие, рубленые: «Дорогие мои! Жив, здоров. Работы много. Учусь у хороших людей. Папа был прав — настоящая хирургия начинается здесь.»
О бомбежках — ни слова. О страхе — молчок. О том, как дрожат руки после тяжелых операций — тоже. Зачем их волновать?
Написал и о Елене. Коротко, будто между прочим: «Медсестра у нас хорошая. Елена. Папа бы её одобрил — руки золотые.»
А перед глазами стояло: как она успокаивает раненых, как ловко меняет повязки, как улыбается устало после ночного дежурства. И что-то теплое разливалось в груди от этих воспоминаний.
Утром снова привезли раненых. Письмо так и осталось недописанным. Война не ждет. Елена встретилась ему в перевязочной. В руках — треугольник письма.
«От брата?» — спросил глазами.
Она покачала головой. Понял без слов — нет вестей.
«Товарищ военврач, срочно в операционную!» — голос старшей медсестры прервал их безмолвный диалог.
Сергей торопливо сунул недописанное письмо в карман. Впереди была работа. Тяжелая, страшная, но необходимая. Та самая, о которой писал отец: «Врач на войне — как солдат. Только оружие у него — скальпель, а победа — спасенные жизни.»
А письмо… Письмо можно дописать потом. Если успеет. Если доживет до следующей передышки. Сейчас главное — спасать. Лечить. Возвращать в строй.
Мамины строчки согревали душу: «Береги сердце, сынок.» Он старался. Честное слово, старался…
Раненого привезли на рассвете. Тяжелое осколочное ранение в область сердца. Пульс едва прощупывался, дыхание — частое, поверхностное. Молодой совсем, лет двадцати.
«Товарищ военврач» — санитар протянул документы. «Лейтенант Смирнов. Прикрывал отход роты.»
Сергей склонился над раненым. Первый самостоятельный случай такой сложности. Капитан Соколов на другом участке, ждать нельзя — счет идет на минуты.
«Елена, готовь операционную.»
Руки привычно проверяли инструменты, но внутри все сжималось: справлюсь ли? Имею ли право рисковать чужой жизнью?
Словно услышав его сомнения, Елена тихо произнесла: «У вас получится. Я верю.»
Три простых слова, а словно силы утроились. Стетоскоп отца привычно лег в руки — как благословение на операцию.
«Начинаем…»
Время растворилось в мерном писке приборов, в блеске скальпеля, в тихом звяканье инструментов. Каждое движение — как в учебной операционной, только цена ошибки несравнимо выше.
Осколок оказался коварным — застрял в опасной близости от сердечной мышцы. Один неверный надрез — и все… Пот заливал глаза, руки начинали мелко подрагивать от напряжения.
